Товарищи помольцы
Как и зачем учитель истории почти в одиночку бьется с забвением, пытаясь спасти водяную мельницу — возможно, последнюю подобную в России
— Понимаешь, было всего два места, куда ходила вся деревня — в церковь и на мельницу. Только церкви еще кому-то нужны, а мельницы нет, — объясняет Валентин Карелин свою мотивацию.
Мельница в деревне Маслово — вероятно, последняя дореволюционная водяная мельница турбинного типа, сохранившаяся в России. В этих местах много водоемов, и еще полвека назад весь район был усыпан речными мукомольнями. Сейчас осталась только эта, внутри — сохранилось оборудование.
Зачем столичный интеллигент спасает мельницу и что ее ждет, если деревни вокруг мертвы? «Региональный аспект» и медиа о наследии «В лесах» рассказывают в совместном материале.
Как святой Франциск
На вид мельница — большая бревенчатая изба, только половина ее нависает над рекой, и под полом — две водяные турбины, которые раньше раскручивало течение реки. От турбин приходили в движение все остальные механизмы сельской мануфактуры. По реке к мельнице из окрестных деревень шли лодки, по дороге — телеги, груженые мешками с зерном. Специальный механизм поднимал тюки наверх, оттуда сырье отправлялось в жернова. Без мельницы сельская экономика была немыслима.
— Настоящая деревенская мануфактура! — с восхищением рассказывает Валентин. — Внутри были мукомольные механизмы, льномяльная и шерстечесальная машина, снаружи под навесом драли щепу.

Валентин Карелин — школьный учитель истории и москвовед, известный своей суперспособностью находить вещи, которым грозит уничтожение. В коридоре его московской квартиры стоят оконные рамы и двери, спасенные из теперь уже снесенных домов старой Москвы, последние он достал буквально пару месяцев назад из дома-школы архитектора Казакова i (русский архитектор, который при Екатерине II перестроил центр Москвы в стиле классицизма, один из крупнейших представителей русской псевдоготики) . По стенам — картины. На кухне целый фриз — декоративный пояс — из дореволюционных печных изразцов.
— Они все из окрестных домов. Я про каждый могу рассказать, — говорит он про изразцы.
Слева – Кусок деревянной рамы для иконы из Иоанновского монастыря в Москве, который Карелин спас от сожжения во время ремонта. Справа – Карелин перед кукольным театром, который он делал со школьниками. Оба фото: «В лесах»
Валентин предлагает чай, ставит на стол советский фарфоровый чайник, накрывает его стеганной грелкой. Рядом — раскрытая папка с материалами о мельнице, которые собрал Карелин. Планы, зарисовки, заметки, даже генеалогическая схема семьи дореволюционных владельцев. Двенадцать лет нерегулярных поисков и исследований.
Впервые о существовании мельницы Валентин узнал в 2013 году. В 14 км от Маслова у него своя изба. Катался по окрестностям на велосипеде, и кто-то из местных подсказал. При виде заброшенной «деревенской мануфактуры» сердце историка не выдержало.
— Все это могло обрушиться в любой момент. Нижние венцы сруба сгнили, каменную кладку под одной из стен размыло рекой, крыша текла, — объясняет он.
В первый год Валентин с друзьями перекрыл крышу толем. Но материал этот недолговечный, для временных построек — порвался спустя два года, пришлось крыть заново. Стало ясно, что тактическими решениями не отделаешься, а на стратегические — нужны деньги и профессиональные реставраторы.
Валентин пытался убедить Опочецкий музей i (один из муниципальных краеведческих музеев в Псковской области) взять мельницу на свой баланс или перенести сруб в исторический центр города. Даже договорился с главой местной администрации, директором музея и начальницей ДК, к которому этот музей приписан, что они приедут знакомиться с мельницей.
— Приезжаю. Они уже на месте, угрюмо смотрят на покосившийся мельничный сруб и на меня. Заходим внутрь, и тут старшая из них: «Да это целый музейный комплекс!» Ну, думаю, победа, попал! Минут десять походили-посмотрели, и шофер, который их привез, из-за спины начальства замечает мягким псковским говорком, — тут Валентин изображает местный выговор: — «Вядро б бянзину, и проблем бы не было». Ну и уехали.
Мельницу музей себе в итоге не взял, забрал только тяжелую дореволюционную шерстечесальную машину, которая грозила провалиться сквозь прогнивший пол. И то — Валентину пришлось блефовать.
— Сказал, что этой уникальной машиной заинтересовались мои коллеги из Политехнического музея в столице, — признается Валентин, — и если Опочка не хочет ее забирать, то через неделю приедут москвичи. Музей тут же собрал нескольких мужчин с крепкими спинами…
Два года назад Валентин познакомился с фондом «Консервация» i (фонд при Всероссийском обществе охраны памятников истории и культуры (ВООПИК), занимается консервацией разрушающихся памятников в центральной России — это дешевле полноценной реставрации, но позволяет предотвратить разрушение ценных объектов) , тот согласился подготовить проект реставрации. Однако выяснилось, что не все так просто.
Во-первых, мельница имеет статус памятника культурного наследия. В 90-е его присвоения добился Александр Гордин, историк и сотрудник Эрмитажа, узнавший про объект еще будучи студентом, от друга семьи, работника Пушкиногорского заповедника. Гордин надеялся, что в новой России такие объекты будут получать финансирование от государства, но вышло иначе: денег — нет, а статус зачастую становится ограничителем — реставрировать объекты можно только после согласований.
Во-вторых, мельница принадлежала вовсе не муниципалитету. Все это время у нее был собственник — со слов Валентина, местный предприниматель, владелец скотобойни и мясного магазина. Он выкупил весь колхоз одним траншем в 1991 году. С тех пор ни разу там не появлялся, о чем сам сообщил в беседе с Карелиным.
Хозяин год тянул, прежде чем подписать документы. Затем еще год — согласования, сбор средств, закупка материалов… Если все будет хорошо, следующим летом в Маслове начнутся работы.
Но спасать турбинную мельницу приходилось и без разрешающих документов. Как-то осенью Валентин приехал и понял, что опора под лестницей может не пережить зиму. Нужно было рубить новый ряж i (деревянная срубная конструкция, которую используют как опору или укрепление) и подпирать нависший над водой угол мельницы.
— Так неохота было — я был совсем один, — вспоминает Карелин. — И вот вернулся в избу, сажусь читать вечером, и тут с полки падает книга и открывается на странице, где написано, что Аристотель Фиораванти передвинул колокольню.
Книжное пророчество ободрило Валентина. Несколько дней он ездил на велосипеде по 28 км, с топором и болотными сапогами за спиной, чтобы сложить новую опору для мельницы. Вышла надежная, мастер был горд.
Слева – Валентин Карелин после строительства ряжа. Фото из личного архива. Справа – Джотто ди Бондоне. Легенда о святом Франциске. Фрески капеллы святого Франциска в Ассизи, 1290.
— Я до сих пор смотрю на эту фотографию и думаю, что я тут, как святой Франциск. Знаешь эту легенду? — Валентин вдруг становится учителем истории. — Однажды папе Римскому Иннокентию III приснилось, что Латеранский собор вот-вот рухнет, но тут появился святой Франциск и подпер здание церкви своим плечом. Вот и я на этой фотографии рядом с мельницей, как Франциск с собором, — смеется Валентин.
Мертвые деревни
Чтобы добраться до Маслова, надо сперва оказаться в Опочке, старинном городе с оборонительными валами XV века. Когда-то именно здесь проходила граница с Великим Княжеством Литовским i (восточноевропейское государство, существовавшее с середины XIII века до конца XVIII века, включавшее значительную часть современных Литвы, Беларуси, Украины и частично Польши и России) . Из Москвы туда ходит всего один ночной автобус. Железной дороги во всем Опочецком районе нет. До Пскова — 130 км, до границы с Латвией — 50. От Опочки до Маслова еще тридцать минут на такси.
— Раз, два, три, четыре… — Валентин пересчитывает бревна, сложенные в ряд у входа. Их доставили рабочие в его отсутствие, теперь бревна ждут начала реставрации. — И это все куплено на деньги ВООПИКа i (фонд «Консервация», на деньги которого Валентин планирует восстанавливать мельницу – часть ВООПИК) !
Внутри мельница похожа на театральное закулисье: лестницы, люки, перила, задвижки на цепях, загадочные механизмы с шестеренками. «Товарищи помольцы! Здесь курить не разрешается», — гласит надпись на стропиле чердачного этажа: мучная взвесь взрывоопасна. В той половине здания, что стоит на твердой земле, стены местами покрыты газетой, на которые клеились обои — раньше в этих комнатах жила семья мельника. В одной из газет — новость об убийстве Сергея Кирова. Получается, последний раз обои переклеивали в 1934-м.
Внутри мельницы в Маслово. Фото: «В лесах»
Мельницу в конце XIX века построила старообрядческая семья Виноградовых. Она пережила советскую власть и закрылась лишь в конце 80-х. Последние годы работала не от воды, а от электричества, но все же была незаменима: сюда везли и колхозное зерно, и то, что сельчане вырастили на частных наделах, здесь продолжали чесать шерсть.
Чтобы узнать о мельнице побольше, Карелин расспрашивал местных жителей, записывал интервью, собирал фотографии. В его голове зрел план музея — а музей надо наполнять историями. В процессе изысканий вышел на Нелли Андреевну — правнучку вероятного строителя мельницы и внучку двух последних мельников. Именно двух: родной дед исчез при невыясненных обстоятельствах в 30-е, и девочку взял под опеку его брат. Родители Нелли были раскулачены и сосланы. Мельницу у семьи во время коллективизации отняли.

Когда началась Вторая мировая война, все, кто еще был жив и на свободе — бабушка Иринья, дед Епифан и Матрёна с маленькой Нелли — пешком пошли в немецкий тыл, на свою мельницу. Им позволили вернуться, но с условиями: снабжать немцев хлебом и оставить комнатку для помощника немецкого врача Августа.
Нелли Андреевна помнит его отчетливо: вот он работает за письменным столом, перед ним — зеркало. В зеркале отражается маленькая девочка, которая сидит на кровати у него за спиной. Август склоняется над бумагами, не поднимает глаз. «Он понимал, что если только обернется, я убегу сразу. Пулей вылечу из этой [комнаты]. Он берет шоколадку и вот так, не глядя, через плечо на кровать кидает мне», — вспоминала Нелли в интервью Карелину.
Кто был этот Август? Откуда знал русский? Говорил с акцентом или без? Нелли Андреевна уже не помнит. Но помнит, что он давал взрослым жителям мельницы слушать по радио советское вещание, а сам стоял в дверях, чтобы другие немцы не застукали. А еще предупреждал о готовящихся рейдах, чтобы местные успели скрыться в лесу.
Нелли Андреевна передала Карелину стихотворение, которое написала в 1949 году — в 11 лет. Оно про бабушку Иринью, которая молится о сыне, погибшем на войне. В рифмованных строках девочка рисует и родные окрестности — мирные, спокойные.
Серый сумрак царит над землею, Спят деревья, укутаны мглой, Сонно шепчет ручей под горой, А кругом ни души ни одной. Ночь царит над деревнею русской, Над рекою туман стоит, Из окошка полоскою узкой Свет на землю упал, значит, кто-то не спит…
Родина в лопухах
На Масловскую мельницу нас с Валентином привез Николай — улыбчивый, лет шестидесяти, уроженец Маслова и муж племянницы последнего мельника.
— Когда колхоз распался, мы тут очень увлеклись алкоголем. Вот ты встаешь утром, идти не надо никуда, ответственности никакой… И сюда, — Николай щелкает пальцем по горлу. — Многие на кладбище уже.
Если бы вовремя не бросил пить, тоже был бы там, считает он. А так — жив, таксует, рыбачит. Из Маслова везет нас к Калинке — это вторая мельница, которая принадлежала той же старообрядческой семье. По дороге описывает окрестности, будто владения маркиза Карабаса:
— Вот едем, едем и всё едем. Это самый был большой колхоз наш, «Урожай». Начинается еще там, где вы были, и заканчивается Себежским районом.
Показывает, где находился ДК, где волейбольная площадка, где магазин. Спустя 35 лет ничего этого нет. Большинство деревень вдоль грунтовки, по котором мы едем — мертвые. Кое-где — один-два жилых дома или дачи москвичей и петербуржцев.
— Вот был центр колхоза, — комментирует Николай вид за окном. — Вот коровка, это уже удивительно, как в деревне живем, — иронизирует он. — А в этой деревне 13 лет назад один человек убил семью полностью. Дали 25 лет, а потом он по пригожинской [вербовке] на войну пошел. Но справедливость…
— Какая справедливость? — вмешивается Валентин. — Убийцу отправить на войну?!
— А он погиб там.
Подъезжаем к Черницкому погосту: Валентин настаивает на том, чтобы здесь выйти, осмотреть местность. Просторное плато возвышается на 20 метров над озером Черным, с двух сторон его омывает река Черница. С высоты открывается вид на водоем и осенний лес. Место кажется идеальным опорным пунктом — и здесь действительно чуть ли не с домонгольских времен существовало укрепленное городище. Столетиями плато над озером было населено, но в 90-е колхозы закрылись, и деревня умерла. Сейчас здесь только заросшее кладбище и пустые избы с выбитыми окнами.
Заброшенный дом в Черницком погосте. Фото: «В лесах»
— Смотри, — окликает меня Валентин, когда идем по кладбищу. — Тут везде были такие литые ажурные кресты. И вот что от них осталось, — он указывает на гранитный постамент, из которого торчит металлический черенок. Рядом еще несколько таких же. — Сдали на металлолом, — объясняет он. — Кресты! Литые могильные кресты XIX века. И ведь люди, которые принимали этот металлолом, понимали, что это такое. Вот этот, кажется, вообще недавно сломали, — Валентин трогает свежий, еще не потемневший разлом гранита, из которого крест вырвали с корнем. — Я все-таки в какой-то не той стране родился.
Последние слова сказаны в сердцах — другой страны Валентин себе не желает. В другой раз, в Москве за чаем, он перечисляет своих уехавших в разные годы друзей и однокурсников и признается, что не понимает их.
— Как можно? Тут родина в лопухах!
Сломанные кресты на кладбище в Черницком погосте. Фото: «В лесах»
«Нужно просто, чтобы нашелся человек»
Садимся обратно в машину, и, пока едем дальше, Валентин расспрашивает Николая.
— Коль, как ты думаешь, что ждет эти земли?
— Не знаю, — задумчиво отвечает тот. — Значит, никому не надо. Сельское хозяйство у нас нерентабельно, все это очень дешево стало. Урожайность низкая. Раньше у нас коровка была, были и поросята, куры были, но все это очень невыгодно. Корма дорогие.
— А ты не хочешь, чтобы снова колхозы были?
— Нет.
— Почему? — допытывается москвич у деревенского соседа.
— А зачем. Жить мы стали лучше. Я вот водитель. Приятель мой, тоже пить бросил в свое время, дровишки возит. Две-три тысячи с телеги имеет. Живем помаленьку, как говорят, а? Мое поколение крайнее в деревне, всё, больше нет никого. А вы говорите — мельница… Кому оно надо? Она как памятник интересна будет. И то не здесь, наверное.
Калинка, вторая мельница Виноградовых, была куда больше масловской, но сейчас от нее осталось только часть фундамента, которая превратилась в своеобразный мост через искусственную протоку.
— Тут есть всё для создания маленького, безумно интересного музея, — говорит Валентин, пока мы разжигаем костер на острове посреди реки. — Ты представь себе, какой это может быть маршрут выходного дня! Начать в Маслове, там экскурсия, рассказ о мельницах, о семье Виноградовых. История старообрядческого предпринимательства, коллективизация, война, немецкая оккупация. Это такой осколок, такой янтарь, в котором застыла жизнь. И заканчивается всё на этом острове, в бору с ласковой рекой.
Тут правда очень красиво. Мельница стояла на излучине реки Великой, искусственная протока превратила часть суши в крошечный остров. Пока разжигаем костер, за кроны деревьев на высоком берегу медленно уходит солнце. Валентин достает из огромного мешка котелок, на пенек ставит фарфоровый заварочный чайник, на жостовский поднос i (жостовская роспись — роспись кованых жестяных подносов, существующая с 1825 года в деревне Жостово Московской области, стиль: яркие цветы на черном фоне) выкладывает хлеб и сыр.
Вид с острова на реке Великой. Остатки фундамента мельницы Калинка. Фото: «В лесах»
— Нужно просто, чтобы нашелся человек, который бы за это взялся, — рассуждает он. — Какой-нибудь ловкий человек, которому было бы в кайф переехать сюда с семьей, жить рядом с мельницей, водить туристов. Это же мечта. А ты думаешь, совсем невозможно?
Аллея Андрея Сахарова
В Псковской области семья Карелиных оказалась в начале 90-х, когда родственники жены купили дом в деревне Вишневатка. Позже здесь обосновался и сам Валентин с супругой.
— Просто мы с Леной вышли через лес к холму, на котором стоял невероятный яблоневый сад и такой дом… Дом-призрак. Ну и мы как-то поняли, что хотим тут жить.
Изба Карелиных. Фото: «В лесах»
Дом-призрак Валентин привел в порядок. Сейчас это чистая, хоть и крошечная изба с заново выстеленным полом и новой печью. Рядом Карелин потихоньку строит гостевой домик — со стрельчатыми окнами, рамы для которых он спас при ремонте Петровского путевого дворца в Москве. Обстановка напоминает быт волшебника из фильма «Обыкновенное чудо»: тюлевые занавески, люстра странной формы, потертые откосы дверей. Еще бы манишку под растянутый свитер — и Карелин превратится в Янковского.
Только кроме него и супруги в Вишневатке никто не живет. Стоит всего одна пустая изба, остальные сгорели или перевезены.
— В моей избе жил крестьянин Агеев, и все знали, что это яблоневый сад Агеева, самый старый яблоневый сад в округе. У него было 60 сортов яблонь. Он был единоличник, в колхоз не вступал, а при немцах был старостой, и поэтому в 43-м партизаны его убили. Еще один дом в низине стоял, другой на горке, там женщина повесилась уже после войны. Еще был кузнец, который подорвался на глазах дочери и жены, пока разбирал немецкие снаряды. Они с помощью этих снарядов рыбу глушили…
На дороге, которая раньше пересекала живую деревню, Валентин поставил памятный знак, что-то вроде придорожной часовни. Только в киотах вместо икон — орудия сельского труда. На доске сверху вырезана надпись: «В память деревни Вишневатка».

— Я тут шестьдесят деревьев посадил за эти годы. Вот эти вдоль дороги про себя называю аллеей Андрей Дмитрича Сахарова, — шутит он. — Когда Сахаровский центр в Москве закрывали, меня попросили забрать оттуда кое-какие вещи. А я смотрю — там во дворе проросшие желуди. Собрал, привез сюда да и посадил, чтобы отметить так всю протяженность деревни.
По «аллее Сахарова» в Вишневатке почти никто не ходит. В ближайшей деревне живет наш водитель Николай и еще несколько семей, там же базируется «православный колхоз» — секта царебожников. В конце нулевых ее основал Эдуард Агеев, местный уроженец. Его последователи живут без паспортов, ведут общее хозяйство, молятся, до избы Валентина доносится звон их колоколов. Сколько их там сейчас, никто точно сказать не может — то ли двадцать человек, то ли под сотню. Таков нынче приток населения в Псковские деревни — дачники и сектанты.
Карелин провожает до дороги на Москву, вручив огромную тыкву и другие плоды своего сказочного сада.
— Ощущение, что это брошенная земля, и такие, как я, ее не спасут. — говорит Валентин, пока мы переходим ручей, на котором пару лет назад он соорудил запруду. — Разве что вот утки прилетели на мой водоем.

