Время на прочтение: 16 минут(ы)

«Политика умерла. Да здравствует полиция!»

Как российская власть превратила регионы в управляемые «области ответственности». Интервью с политологом Дмитрием Лобойко

Как дистанционное голосование и «кадровая диета» превратили регионы в «узлы исполнения», а локальные элиты — в обслуживающий класс? Кто теперь реально командует регионами? И является ли происходящее в российской политике уникальным или это часть глобальной тенденции? Говорим с политологом, руководителем центра «Региональные исследования» Дмитрием Лобойко.

• «Контролировать можно только посредственность»
• Объекты вместо субъектов 
• Допустимая плата за сохранение декораций
• Про веру в «договорняк» и «Яблоко»
• «Номенклатура 2.0»
• «Построить заново будет сложнее, чем разрушить» 

«Контролировать можно только посредственность»

— Через десять месяцев в России пройдут выборы в Госдуму. Но уже сейчас Кремль оценивает действующих депутатов по системе «светофора» i В апреле этого года СМИ сообщали о том, что администрация президента разослала региональным властям анкету для оценки действующих депутатов Госдумы и предложений по их замене, если это необходимо. Как утверждали источники РБК, близкие к парламенту, в анкетах требовалось определить депутатов в одну из трех групп, в зависимости от оценки их работы — зеленую, желтую, красную. Журналисты утверждают, что такая «система светофора» популярна во внутриполитическом блоке администрации президента и ранее неоднократно применялась в ходе избирательных кампаний. , «ветеранов СВО» массово вводят в политику, а Общественная палата активно поддерживает расширение дистанционного электронного голосования. Происходящее — это избирательная кампания или нечто другое?

— Это то, что французский философ Жак Рансьер называл «полицией». Только не в смысле людей в форме, а как систему поддержания существующего порядка. Рансьер еще в 1990-е разделил два понятия, которые по-русски звучат одинаково — «политика». Есть политика как событие, способное изменить сам порядок вещей — это политика в собственном смысле. А есть политика как рутинное управление, закрепление статус-кво, и его Рансьер называет «полицией». 

Так вот, выборы 2026 года — чистейшая «полиция». Трехдневное голосование, ДЭГ как черный ящик с предсказуемым результатом, оценка депутатов по лояльности, а не по эффективности — все направлено на консервацию. Даже введение «ветеранов СВО» в политику — это не обновление элиты, а ее косметический ремонт. Новые лица, старые правила.

— И при этом кажется, что система работает «стабильно»: «Единая Россия» без труда получает конституционное большинство, выборы проходят без эксцессов…

— Работает — до момента, когда перестанет. Парадокс в том, что система, выстроенная под абсолютный контроль, создает условия для собственной дисфункции. Посмотрите на недавний доклад [политолога] Александра Кынева по итогам сентябрьских выборов — партийное поле сжалось с 11,4 списков на регион в 2020-м до 6,7 в 2025-м i В России при применении смешанной системы голосования существуют одномандатные округа, где выдвигаются конкретные кандидаты, и единые, где предлагается проголосовать за партию — и, соответственно, за кандидатов из партийных списков. В приведенных цифрах идет речь о среднем показателе количества таких списков, выдвигаемых в регионах — цифры говорят о том, что за пять лет стало заметно меньше партий, участвующих в выборах по единым округам. . ДЭГ систематически дает результаты на 10–15% лучше для власти, чем «бумажное» голосование. Губернаторы не могут назначать компетентных людей из-за «кадровой диеты» — политических ограничений сверху.

Власть получает не то, что ей нужно для эффективного управления, а то, что может контролировать. А контролировать можно только посредственность. Талантливый управленец — это всегда риск субъектности, способности принимать самостоятельные решения. Система этого не выносит.

— Остались ли в регионах вообще «политики»? Или их сменили «менеджеры исполнения»?

— Политиков не осталось. Политик — это тот, кто борется за власть или за ее удержание в условиях конкуренции. Когда мы говорим о политиках, то подразумеваем публичную активность, состязательность, необходимость убеждать и договариваться. Сейчас власть централизована, и ее реальным источником является не «многонациональный народ России», как написано в Конституции, а вышестоящие структуры. Так, президент сейчас — одновременно и источник власти, и ее устье, если хотите.

В регионах, в свою очередь, есть группы влияния, которые умеют «прислоняться» к власти и получать от этого выгоды — госконтракты, благоприятные условия для бизнеса. Они могут даже пытаться влиять на региональную власть, но, по сути, властью не являются. В официальных структурах остались менеджеры. 

Есть еще один тип фигур — их называют «узловыми».

— Что это такое?

— Узловая фигура — не обязательно тот, кто принимает решения. Это тот, без чьего участия решения не реализуются. Разница принципиальная. Директор завода может быть влиятельнее вице-губернатора именно потому, что через него проходят критические для региона экономические потоки. Мэр небольшого города — сильнее областного министра, если он контролирует доступ к земле или подрядам.

Сила узловых фигур — не в формальных полномочиях, а в количестве и качестве связей. Это чистая акторно-сетевая теория: власть там, где сходятся информационные, финансовые, административные потоки. Зачастую в регионах с новыми губернаторами на первом сроке узловыми фигурами остаются вице-губернаторы или министры из старой команды. Формально они подчинены, фактически — без них ничего не работает.

Объекты вместо субъектов 

— А губернаторы сами — они кто?

— Смотря какие. Политических тяжеловесов больше нет. Раньше были губернаторы, которые могли себе позволить торговаться с центром, формировать собственную повестку, строить региональные элитные коалиции. Вспомните Юрия Лужкова, Муртазу Рахимова, Минтимера Шаймиева, даже Николая Меркушкина или Амана Тулеева. Они были субъектами, а не объектами управления.

Сейчас определяющий критерий при назначениях — не компетенции и не политический вес, а управляемость и способность «не создавать проблем». Молодые технократы приходят с амбициями, но быстро упираются в потолок. Их задача — исполнять спущенные сверху «майские указы», осваивать федеральные программы и не высовываться. 

Самостоятельно формировать команду они не могут — это и есть та самая «кадровая диета». Любое назначение согласовывается с учетом баланса групп влияния, и часто губернатору приходится брать в команду людей, которых он бы никогда не выбрал.

— То, что губернаторы-«варяги» не приживаются в регионах — это больше про отдельные случаи или про какую-то тенденцию?

— «Проблема варяга» — одна из ключевых. В большинстве случаев федеральные назначенцы приезжают с амбициями, но не готовы интегрироваться в локальные элитные сети. Они пытаются править через силу, ломая десятилетиями выстроенные связи. Результат предсказуем: сопротивление элит, саботаж на местах, информационные атаки.

Посмотрите на Республику Алтай — Андрей Турчак, федеральный тяжеловес, занял последнее место в рейтинге губернаторов после массовых протестов. Республика Коми — новому губернатору достался регион без работающей вертикали после конфликта предшественника с «ЛУКОЙЛом». Красноярский край — мэра Красноярска арестовали без ведома губернатора Котюкова, он узнал из новостей.

Парадокс мобилизационного времени в том, что оно не консолидирует элиты, а множит конфликты. Каждый регион требует уникальной настройки, учета местной специфики, баланса интересов. Но московская модель управления предполагает унификацию и жесткую вертикаль.

— Уголовные преследования губернаторов — новая практика?

— Схема простая: сложил полномочия — возбудили дело. Это не новая практика, но она становится системной. Бывшие губернаторы теряют защиту и превращаются в удобные мишени для силовиков. Это создает атмосферу страха и выжидания среди действующих. Вопрос не в том, нарушил ли что-то губернатор — в российской системе управления регионом без нарушений не обойтись. Вопрос в том, когда эти нарушения решат вспомнить.

Читайте также: «Хотят как папуасов за стекляшки купить». Алтайцы отстаивают право не быть гостями на своей земле — среди турбаз, губернаторов-варягов и навязанных реформ

Допустимая плата за сохранение декораций

— Хакасия — пример противостояния губернатора-коммуниста и парламента с большинством от «Единой России». Как это вообще возможно в нынешней системе?

— Хакасия — аномалия и одновременно диагноз системы. Валентин Коновалов от КПРФ избрался губернатором в 2023-м, набрал 63%, но «Единая Россия» получила большинство в Верховном Совете. Спикер Сергей Сокол, который снялся с губернаторских выборов за неделю до голосования, остался на своем посту с губернаторскими амбициями.

В Хакасии конфликт идет по всем линиям — от бюджета до межбюджетных отношений. Парламент пытается отобрать у главы региона право распределять субсидии муниципалитетам. Коновалов накладывает вето, депутаты его преодолевают, он идет в суд — и выигрывает. Но «Единая Россия» снова принимает похожий закон, и все повторяется.

Суть в том, что система выстроена под монополию одной политической силы. Она не выносит даже видимости конкуренции. «Боливар не выдержит двоих», как говорили классики. Коновалов лоялен федеральному центру, его принимают на высоком уровне, но сама ситуация двоевластия — это родовая травма для вертикали. Скорее всего, его постараются убрать до выборов 2026 года, чтобы не создавать проблем «Единой России» на выборах в Госдуму.

— Если это проблема, то почему федеральный центр вообще допустил избрание губернатора-коммуниста?

— Потому что альтернатива была хуже. Отменить выборы или провалить коммуниста через откровенную фальсификацию — значит создать прецедент, который разрушает видимость многопартийности. КПРФ — это системная оппозиция, встроенная в вертикаль. 

Три «красных губернатора» — в Хакасии, Орловской и Иркутской областях — это допустимая плата за сохранение декораций. Да и у каждой парламентской партии есть своя квота на губернаторов. Небольшие регионы типа Хакасии отдавать «коммунистам» удобно и безопасно. Это не меняет общего баланса, но создает видимость конкуренции. Вот только Коновалов выбился из роли. Он оказался слишком самостоятельным, начал реально управлять, а не просто отыгрывать роль лояльного коммуниста. Отсюда и постоянные атаки — от ОНФ, которые поднимают вопрос о невыплатах родственникам погибших бойцов СВО, до парламентских войн.

— Остались ли в регионах фигуры, которым удается балансировать между автономией и лояльностью?

— Единицы. Это мэры, которые научились быть полезными, но невидимыми. Отдельные бизнесмены, которые кормят систему, но сохраняют пространство для маневра. Но это не носители политической субъектности — это выжившие. Агентность предполагает способность менять правила игры. А здесь правила меняют сверху.

Про веру в «договорняк» и «Яблоко»

— Вы уже упоминали доклад политолога Александра Кынева по итогам сентябрьских выборов. Что бы вы отметили в нем как наиболее ценное и интересное?

— Кынев системно фиксирует то, о чем многие предпочитают не говорить вслух. Его доклады — это статистическая рентгенограмма избирательной системы. Партийное поле сжимается, электоральная конкуренция исчезает, технологии голосования все больше отдаляются от прозрачности.

Самое интересное — не цифры. Главный вопрос, который возникает после прочтения: а где наша парламентская оппозиция? Та самая, которая регулярно голосует за бюджет, но периодически изображает принципиальность в малозначимых вопросах. 

КПРФ сократилась с 13,49% до 9,64% за пять лет. При таких темпах к 2030 году от нее останется статистическая погрешность. ЛДПР после ухода Владимира Жириновского — бледная тень. «Справедливая Россия» давно забыла, что такое справедливость.

Они могли бы требовать элементарных вещей: аудита трехдневного голосования, прозрачности ДЭГ, возвращения видеонаблюдения на участках, публикации протоколов в машиночитаемом формате. Но нет. Они верят в вечность «договорняка». Как либералы в 2003-м верили, что их терпимость к «управляемой демократии» будет вознаграждена. Их просто вычистили из политического поля. История, как известно, учит только тому, что ничему не учит.

— Либералы вроде «Яблока»? Они сейчас вообще могут на что-то повлиять?

— «Яблоко» — любопытный кейс. Это партия с низким рейтингом, но они могут консолидировать определенный протестный запрос именно потому, что не выглядят маргиналами и позиционируют себя иначе, чем парламентская оппозиция. На фоне тех, кто превратился в декорацию, они кажутся разумными. При этом у них нет ресурса для масштабной политики. Но даже в этих условиях на «Яблоко» осуществляют огромное давление.

— Что с представленностью женщин в региональных политических элитах?

— Женщин крайне мало. Среди губернаторов — единицы. В правительствах — на социальных направлениях, образовании, здравоохранении. В силовом блоке и экономике — почти нет. Это патриархальная система, и она воспроизводит себя. Отчасти женщин назначают на те или иные посты будто в демонстративных целях — чтобы показать разнообразие, которого на самом деле нет.

— А что насчет возрастных характеристик?

— Формально идет омоложение — приходят технократы 35–40 лет. Но они не самостоятельны. Реальная власть часто у людей 55–65 лет, которые держат сети и знают, как система работала 20 лет назад.

«Номенклатура 2.0»

— Вы разрабатываете концепцию «Номенклатуры 2.0». Что это такое? И чем она отличается от советской номенклатуры?

— Советская номенклатура была системой воспроизводства управленческого класса с четкими правилами карьерного роста, идеологической дисциплиной и корпоративной солидарностью. «Номенклатура 2.0» — симбиоз бюрократии, силовиков и аффилированного бизнеса. Там нет единой идеологии, кроме прагматизма и лояльности. От советской такая новая номенклатура отличается меньшим числом формальных ограничений для детей номенклатурщиков, большей свободой обогащения. 

Главное отличие — в механизме легитимации. Советская номенклатура легитимировала себя через партию и идеологию. Нынешняя — через близость к верховной власти и способность обеспечивать нужные показатели. 

Это не элита в классическом смысле, а сервисный класс, обслуживающий систему. Элита предполагает способность генерировать смыслы, формировать повестку. Здесь такого нет.

— Когда правящий класс современной России превратился в «Номенклатуру 2.0»?

— Переломов было несколько. Первый — 2004–2005 годы, отмена выборов губернаторов. Второй — 2011–2012, когда после протестов систему законсервировали окончательно. Третий — 2020–2022, ковид и СВО. Но пандемия и СВО не создали новую систему, а обнажили и ускорили уже идущие процессы.

Кстати, термин «гибридный режим», который часто используют для описания происходящих процессов, появился задолго до того, как стал модным в российском политическом дискурсе. Его ввел американский политолог Терри Карл еще в 1995 году, изучая Центральную Америку. Он определил его как «сочетание демократических и авторитарных элементов». Россия долго была классическим гибридом. Сейчас мы видим постепенный демонтаж демократических элементов — не громкий и не одномоментный, а пошаговый, через изменение законодательства, административных практик, неформальных правил.

— А что происходит с региональными элитами — бизнесом, некоммерческим сектором?

— Интеграция, маргинализация или выдавливание. Бизнес, который научился встраиваться в систему госзаказов, особенно в условиях военной экономики, имеет возможности для роста. Региональные элиты активно участвуют в освоении государственных программ, получают подряды на строительство, поставки, логистику.

Но бизнес, который пытается сохранить независимость, оказывается под давлением. Посмотрите, что происходит в Самарской области: губернатор Вячеслав Федорищев инициировал возврат газораспределительных активов в муниципальную собственность, сменил мусорного оператора, «подморозил» строительную отрасль. Он демонтирует старые элитные сети, но взамен ничего не строит. Просто ломает. Хорошо, что рядом остались узловые фигуры, которые управляли многими процессами как минимум при двух предыдущих губернаторах.

Гражданская сфера — НКО, активисты — уже почти маргинализирована. Муниципальная реформа добивает последние островки локальной автономии. Прямые выборы мэров исчезают, города переходят на назначения. Это не просто административное изменение — это уничтожение механизма, через который местные сообщества могли артикулировать свои интересы.

«Построить заново будет сложнее, чем разрушить» 

— Есть ли у вас сценарии будущего для региональных элит?

— Наиболее вероятный — дальнейшая централизация и деградация. Регионы окончательно превратятся в «области ответственности», а не политические субъекты. Элиты окончательно станут сервисным классом, обслуживающим решения, принятые в центре.

Позитивный сценарий вероятен только при открытии «окна возможностей» — кризис, который заставит систему децентрализоваться. Но даже если оно откроется, вопрос: сможет ли новая элита собраться вокруг местных смыслов, а не через кадровые протоколы центра? Для этого нужны институты, традиции, культура автономии. То, что методично уничтожали последние 20 лет. Построить заново будет сложнее, чем разрушить.

— Происходящее в России — уникальная ситуация или часть глобального тренда?

— Мы часть глобальной тенденции, которую называют по-разному: кризис демократии, рост популизма, авторитарный откат. Элиты нигде не хотят брать на себя ответственность. Везде ищут способы законсервировать свои позиции вместо того, чтобы решать проблемы. И нарастающий кризис — ответ на этот отказ от ответственности. Россия — просто более откровенная версия процесса.

Есть нюанс: в отличие от многих стран, у нас нет глубокой традиции горизонтальных связей, сильного гражданского общества, независимых институтов. Поэтому авторитарный откат здесь зашел дальше и быстрее. Мы, если хотите, лаборатория того, что происходит с обществом, когда «полиция» в рансьеровском смысле вытесняет политику окончательно.

— Так как вы думаете: возможна ли вообще в России «политика» в смысле Рансьера — то есть действия, меняющие сам порядок?

— Рансьер писал, что политика — редкое явление. Она возникает, когда естественный порядок «полиции» прерывается вторжением тех, кто не имеет права голоса, кто выпадает из распределения ролей. Для этого нужны смелые, неожиданные действия, выходящие за рамки установленных правил.

Сразу оговорюсь, что речь не о силовом захвате или радикальных жестах, а о действиях, которые меняют правила игры для всех — включая власть. Для этого нужны субъекты, способные на такое. Пока их, кажется, не видно. Система слишком эффективно маргинализирует любую субъектность, любую попытку выйти за рамки. Но это не значит, что субъекты не проявятся внезапно хоть завтра. 

В российском контексте были ситуации и человек, связанные с которым события можно считать вспышками политики в рансьеровском смысле. Но об этом, находясь в России, лучше не говорить прямо. Поэтому возьму классический пример самого Рансьера. Он анализирует скандал вокруг «Мадам Бовари» Флобера. Казалось бы, роман о провинциальной мещанке – что тут политического? Но Флобер дал простой женщине из мелкой буржуазии те же возвышенные страсти, что раньше были привилегией аристократии. Эмма Бовари читала романтические романы и хотела жить, как их героини. Это взорвало социальный порядок, где каждому классу полагались свои чувства и желания. Отсюда и суд над автором.

Это и есть политика по Рансьеру — когда те, кому не полагалось иметь определенные мысли и чувства, вдруг заявляют о них. Система может эффективно маргинализировать такие попытки, но полностью исключить их появление невозможно. Они случаются внезапно, как вспышки, а потом порядок восстанавливается либо подавлением, либо частичным включением новых требований, но уже на своих условиях.

Политика умерла. Да здравствует полиция! До тех пор, пока она не перестанет справляться с функцией поддержания порядка. Тогда вопрос откроется заново. И будет важно, остались ли в регионах люди, способные не просто управлять по инструкции, а создавать новые смыслы и институты. Пока же — ставки не на их стороне.