«Фермерство — на 100% не женское дело. Но мне нравится»
В этом году аграриям юга России непросто: если не засуха, то низкие цены на пшеницу тянут их бизнес ко дну. Между тем, среди фермеров немало женщин — и они на равных переносят все тяготы агробизнеса: подъём в четыре утра, работа в поле в любую погоду, закредитованность и риски неурожая… В середине октября в мире отметили День женщин в сельском хозяйстве — по следам этого праздника «Региональный аспект» расспросил женщин-фермеров, как они попали в агробизнес, как справляются с трудностями — и почему продолжают работать несмотря ни на что.
Ниже — три их монолога о жизни и любви к земле.
«Мужа довели до инсульта и забрали землю. Но я продолжаю его дело»
Марина СЛЮСАРЕНКО, глава КФХ, хутор Забойский, Славянский район, Краснодарский край:
— Хозяйство создал в 1993 году мой муж Владимир Терентьевич Слюсаренко, ему было тогда 45 лет. Он работал в рисоводческом совхозе гидротехником, и когда всё начало валиться, решил выделить землю и работать единолично. Я знаю это по его рассказам, мы тогда ещё не были вместе. Он получил земельный пай пять гектаров, сложился вместе с единомышленниками и стал работать. В сумме у них было около 30 га.
Но в первый же сезон при уборке пшеницы шли сильные дожди, убрать её не получилось. Кредит, который они взяли, отдавать было нечем — и «единомышленники» ушли. Владимир Терентьевич жил на пенсию матери, отдавал долги сам. В следующем году собрался с силами, посеял — и так потихоньку начал развивать хозяйство. Брал кредиты, работал, покупал паи, технику.
У мужа было два образования — гидротехник и ихтиолог, он уникальный был человек, фанат своей работы. Любил землю, чувствовал её. Понимал, что можно в неё вложить — и как она отблагодарит.
В 2005 году он уже был самым крупным фермером на Кубани. Обрабатывал в общей сложности около 12 тысяч га. Рабочих у него было до трёхсот человек. Выращивали рис, пшеницу, разводили птицу, держали больше тысячи голов овец. А ещё он мечтал построить рыбзавод, чтобы возродить популяцию рыбца и шемаи в Азовском море. Он был очень грамотный ихтиолог, понимал, что в нашей местности рыба будет водиться, потому что здесь хорошая кормовая база. Проводил эксперименты, выращивал зеркального карпа, и рыба давала отличный привес. Но завод так и остался недостроенным.
А ещё Владимир Терентьевич очень много помогал людям — например, полностью за свой счёт провёл в соседнее поселение газ за 23 млн рублей.
Он не любил об этом рассказывать, но таких историй много. Как-то он узнал о многодетной семье, где отца убило током, а его родные остались без крова. Владимир Терентьевич перевёз их в наш посёлок, купил им квартиру, помог выучить детей. Оплатил операцию в Германии больному мальчику за 1,5 млн рублей…
Мы познакомились с мужем в 2004 году. Я работала в его хозяйстве поваром. К тому времени он был уже давно в разводе, я тоже, с двумя детьми. В 2006 году мы стали жить вместе. Мне тогда было 32 года, ему — 58, но разница в возрасте никогда нам не мешала, мы были родственные души. Мне было легко и интересно с ним.
В 2007 году родилась наша дочь. Вскоре после этого в хозяйстве Владимира Терентьевича начались серьёзные проблемы, которые привели в итоге к его смерти.
В соседнем Темрюкском районе была заброшенная земля рисового совхоза «Светлый путь». Она долго не обрабатывалась, заросла камышом. И краевые власти попросили мужа заняться этой землёй, чтобы она не пропадала. Мы потом уже решили, что это, наверное, был такой хитрый ход. Потому что договор аренды земли с мужем так и не заключили — только кормили «завтраками». А сеять надо было срочно, сроки очень сжатые. Ему приходили из края телеграммы с требованием начать сев. Я сама их видела. Муж бросил на эту землю огромные силы — перевёз технику, людей. Там вытравили камыш, всё возделали, получили урожай.
За эти работы из краевого бюджета одному из его предприятий (всего их было три, под разные задачи — КФХ «Слюсаренко», ООО «Фирма «Приазовье» и ООО «Фирма «Кара Кубань» — прим. «Региональный аспект») выдали субсидию — 2,3 млн рублей. Я помню, ему её даже как-то навязали, мол, положено, берите.
Но именно эта субсидия стала причиной того, что в отношении Владимира Терентьевича в 2008 году возбудили уголовное дело о мошенничестве. Якобы он получил средства незаконно, потому что обрабатывал поля без договора аренды. Вышло, что он чуть ли не самовольно вторгся на эти земли.
На самом деле, я думаю, просто нужно было к чему-то прицепиться — ты виноват уж тем, что хочется мне кушать. Потому что главной целью было разорить и забрать его хозяйство. За этим стояли очень серьёзные люди.
Причём, сначала уголовное дело прекратили, потому что Владимир Терентьевич был депутатом нашего Забойского поселения. Но потом всё возобновилось. [Силовики] ему в открытую говорили: «На тебя наехала машина, она тебя задавит». Муж целиком вернул в бюджет субсидию, но и это не помогло, механизм уже был запущен.
У нас начались обыски, суды, это был ад. Однажды мужа сняли с поезда в Белгороде — он ехал в Севастополь на лечение, у него был диабет — и в машине привезли в Темрюк, по жаре, без воды. Хотя у него было разрешение на выезд. Пока шло следствие, он перенёс инсульт — но даже когда лежал в больнице, ему назначали допросы, дознания.
В 2010 году мужу дали пять лет условно. К этому времени хозяйства уже пришли в упадок. Разными хитрыми уловками мужу присудили огромные долги, фирму «Кара-Кубань» обанкротили, урожай забрали приставы. Люди остались без зарплаты. Было полное безденежье.
Так продолжалось ещё несколько лет — землю, имущество отбирали по судам. Владимир Терентьевич пережил ещё два инсульта, и после третьего он уже не поднялся. В марте 2014 года его не стало.
Наше хозяйство [КФХ «Слюсаренко»] выжило только потому, что мы успели ввести на нём процедуру наблюдения — муж уже лежал в больнице с третьим инсультом. Мы вызвали туда нотариуса и подписали процедуру. Это дало нам время восстановиться.
Ещё в 2009 году я получила экономическое образование и работала в КФХ бухгалтером. А потом муж сделал меня своим замом.
Кстати, поженились мы тоже только в 2009 году. Изначально я не хотела расписываться. Я уже была один раз замужем и думала, что хватит. Но он, видимо, понимал, к чему всё идёт, и очень настаивал. Буквально обманом затянул меня расписаться, когда пошли все эти дрязги: «Мы должны, надо всё узаконить». Я сейчас понимаю, почему.
После смерти мужа я осталась одна с тремя дочерьми. Всё было как в тумане, люди увольнялись из КФХ, были многомиллионные долги. Надо было с чего-то начинать. Сначала я хотела нанять управляющего, но он запросил огромную зарплату. Решили сами. У нас был задел — три тысячи гектар посеянной пшеницы. И вот потихоньку стали реанимироваться.
Первые три года работали просто чтобы раздать долги. Да и сейчас, честно говоря, особой прибыли я не вижу. Всё стараемся вкладывать в производство — строим и ремонтируем ангары, хранилища, обновляем технику. Но это позволяет жить автономно.
Из 12 тысяч га земли у нас осталось 1300 га. И это самые проблемные, бедненькие участки. Единого массива нет, всё раскидано по 30, по 50 га. Но мы их возделываем, рады и этому, и получаем достойный урожай.
Сложности есть до сих пор. Я всё ещё учусь — и, кажется, буду учиться [сельскому хозяйству] до конца дней. Понятно, что Владимир Терентьевич часто брал меня в поля, показывал что-то. Но сегодня мне помогают и коллеги-фермеры, я им очень благодарна. Сотрудничаем с наукой, я тоже стараюсь читать и изучать.
Женское ли это дело [фермерство]? Многие говорят, что нет. Я не знаю. Мне кажется, любое дело по плечу — что женщине, что мужчине. Везде нужно работать, трудиться.
Что самое сложное сегодня? Ценовая политика. Посмотрите, почём сейчас зерно, и почём — топливо, удобрения. Цены растут на всё, только не на наш труд. Возьмём тот же рис — в прошлом году цена на него была 44 рубля за кг, а потом упала до 16 рублей. Себестоимость — 22 рубля за кг.
А у меня люди отработали, независимо от того, есть урожай или нет. Они хотят нормально жить, у всех семьи, дети, их надо кормить, учить. Я не могу сказать: «Вы знаете, цены нет, уж простите, давайте сами как-нибудь». Для меня это просто болезнь — недостойно заплатить людям. Я хочу, чтобы они жили достойно.
Конечно, я никогда не мечтала быть фермером. Но землю я любила с детства. Я из большой многодетной семьи, у нас всегда был большой огород. У меня тоже есть теплицы, сама выращиваю больше тонны огурцов, помидоров. Мне нравится с этим возиться, я отдыхаю так.
Летом я встаю полчетвёртого, через час уже выхожу из дома. Занимаюсь теплицами, ухаживаю за растениями. К восьми надо попасть на планёрку, потом на поля. Начиная с 2015 года, меня уже трижды выбирали районным депутатом. Я председатель районной фермерской ассоциации АККОР. Это всё тоже работа — постоянно встречаешься с людьми, стараешься вникнуть в их проблемы, чем-то помочь. Ложусь обычно в 11—12 ночи. Четыре-пять часов сна — это нормально, можно отдохнуть.
Сейчас осенью день убавился, поэтому встаю позже, полшестого.
Мне говорят: «У тебя такой большой дом». Но я в нём только ночую. Дочери выросли, живут в Москве и Питере, их жизнь не связана с сельским хозяйством. Они и меня уговаривают бросить, потому что знают, как я устаю. Но как бросить? Я горжусь, что хозяйство, которое создал Владимир Терентьевич, и которое было смыслом его жизни, сегодня живёт и развивается.
И я благодарна Богу, что такой уникальный мужчина был в моей жизни. Настолько близких по духу людей я не встречала: ты что-то думаешь, а он это произносит. Это очень редкое явление. Мы столько всего прошли, было очень сложно. Но что-то поменять в своей жизни я бы ни за что не хотела.
«Мне комбайн починить — как губы накрасить»
Оксана КУЛИКОВА, глава КФХ, хутор Песчаный, Серафимовичский район, Волгоградская область:
— Хозяйство я создала в 1998 году вместе с мужем. Мне было 18 лет, ему 23. Мы познакомились с ним на рынке — я шла покупать папе свитер, он проходил мимо. Он из соседнего хутора — стал приезжать, общаться. В мае мы познакомились, а в сентябре уже свадьба была. Я как-то пригласила его в гости, накормила. Звонит потом: «Оксана, ты за меня замуж пойдёшь? Ты так вкусно готовишь, как моя мама!» Я говорю, конечно, пойду. Ну, думала, это шутка. А он и правда на выходных свататься приехал…
Муж не хотел быть фермером, хоть и закончил сельхозинститут. Хотел на стажировку в Германию после свадьбы, а потом в Волгограде жить. А я ему сказала: «Какой Волгоград, будем создавать своё фермерское хозяйство. Это моё».
Сразу после свадьбы я нарисовала план дома, утвердила его в архитектуре, и мы построили каркасный дом. Я сама его дранкой оббивала.
И начали работать — земли у нас было 75 га. Сеяли вместе пшеницу и подсолнечник, поля обрабатывали, зерно убирали — муж на комбайне, я на тракторе. У меня папа был шофёром, с пяти лет учил меня ездить на КАМАЗе. Мне это легко давалось. А если можешь ездить на машине, то и трактор освоишь.
В 2000 году родилась моя первая дочь — всего у меня четыре дочери. И ещё одна девочка умерла в 2007 году от порока сердца. Она прожила всего четыре месяца.
Поработав несколько лет, муж стал бросать поля, выпивать: «Не хочу жить в деревне, хочу в город». В 2010 году он уехал в Москву, оставив меня одну с тремя детьми. Младшей на тот момент было три месяца. А надо было уже убирать подсолнечник — ну, тут я и комбайн освоила.
Конечно, было очень тяжело. Ходила у фермеров спрашивала, что да как, они подсказывали. И я работала. Сцеживала молоко, мама сидела с дочкой, кормила её, а я — в поле. Потом к ночи забирала ребёнка, ехала домой на несколько часов. Ещё же было домашнее хозяйство — куры, утки, свиньи, огород… Хорошо, две старшие дочери уже могли о себе позаботиться и мне помогали.
Помню, уборка затянулась, был ноябрь, уже мороз, снег лежит. А я на комбайне «Нива» 70-х годов, одна… Свекр подъехал, смеётся: «Зачем тебе это надо?» Ну, а как — урожай стоит в поле. Проехала несколько кругов и понимаю, что у меня комбайн не убирает, а просто давит семечку. Что такое? Выхожу, а на жатке сегментов нет, отломались (сегмент — часть ножа на косилке, непосредственно срезает стебли растений во время уборки — прим. «Региональный аспект»).
У меня были запасные, я вытащила всю косилку, она длинная, четыре метра. Сегменты сейчас прикручиваются, а тогда их надо было клепать. Бью молотком эти заклёпки, где по пальцу, где куда — холодно, я вся в снегу. Засовываю обратно косилку, а она не лезет, гнётся… И рыдала, и материлась! Но всё поменяла. Приезжаю, отцу рассказываю, он так смотрит на меня: «Не зря мужики говорят, какая у тебя дочка. У нас сыновей таких нет».
С мужем мы после его отъезда в Москву разошлись, но развестись не успели. Он стал много пить и разбился в 2013 году на машине. А перед этим влез в финансовую пирамиду и посадил нас в долги на 6,5 млн рублей. Первая пирамида была в Волгограде, он говорил мне: «Стану бизнесменом! Ты вот на полях работаешь, в грязи, а я буду в галстуке, в пиджаке ходить». Увёз из дома 80 тысяч. У меня был шок, я ревела — тогда это были большие деньги. Потом он ещё в Москве взял кредит, тоже куда-то вложил. [И всё пропало]. Мы не были разведены, и когда он разбился, его долги легли на детей, на меня. И я несколько лет выплачивала эти 6,5 млн.
Выплатила.
Дальше я одна так и управляюсь. На комбайне, на тракторе К-700, на ЗИЛе, на «газоне»… Всё сама. Если техника ломается, ремонтирую её. Комбайн знаю, как свои пять пальцев. Починить его — как губы накрасить (смеётся).
Постоянных людей не нанимаю, все нормальные уже где-то работают. Да и платить лишнюю копейку… Лучше детям [больше достанется]. Но, честно говоря, здоровья уже не хватает, давление часто поднимается. Подумываю в этом году взять подсобника.
Долгое время я работала на своей старой «Ниве». Ощущения — пыль, грязь везде, в глазах, в ушах. После уборки вылезаешь вся чёрная, только зубы белеют. Устала. Поэтому я продала «Ниву», купила «Дон», 90-х годов. Там уже кондиционер был, хотя и он не спасал — один раз сломался, сидишь в стеклянной кабине, как рыбка в аквариуме, дышать нечем… Ну, а три года назад я взяла в лизинг новый комбайн NOVA. Теперь я, конечно, на нём королева!
За годы я обновила почти всю технику — старый у меня только трактор. Постепенно покупала землю, расширялась — сейчас у меня 650 га. Образования никакого так и не получила — всё в фермерстве, с 18 лет. Но я научилась [агрономии], есть во мне такое — прислушиваться. Я всегда следую советам опытных фермеров, спрашиваю, если что.
В 2018 году я встретила мужчину, мы с ним стали жить вместе. Родила ещё одну девочку. А он уехал в Тюмень. Сказал: «Я не могу тебя тянуть, ты очень сильная, властная женщина». Ну, говорю, раз ты слабак, то до свидания.
Накануне родов я всю ночь проработала в поле. В десять утра у меня начались схватки. Приехала домой, собрала сумку, кум отвёз меня в роддом. Роды проходили сложно, делали кесарево. Это было 2 июля. А уже 6 июля я сидела в комбайне, убирала пшеницу. Дочь в корзиночке от коляски лежала рядом, в кабине. Я — со швами, перевязанная… Папа приехал из командировки, увидел всё это…
— Дочь, ну ты бы хоть сказала! Тяжело ведь!
— Ничего, пап, всё хорошо.
Но он после этого стал забирать дочь к себе с мамой. Нянчился, привозил ко мне кормить. И пять лет сидел с ней, пока она не подросла, был ей и дедом, и отцом. А в прошлом году папы не стало — сердце. Дочка обожала дедушку, просто боготворила. С моей мамой она нечасто остаётся, говорит: «Бабушка, я тебя люблю, но мне больно — когда я тебя вижу, я страдаю по дедушке».
И вот, например, недавно она заболела, температура под 40 — я беру её с собой в трактор, лекарство рядом… Лежит, смотрит на меня, губки все красные. У меня сердце разрывается, а сеять надо.
Конечно, фермерство на 100% не женское дело. Это очень тяжёлый труд. Бывают ситуации, когда, например, во время уборки что-то сломалось, там, ремень порвался. Его надо поменять — всё раскрутить, а оно горячее, под 200 градусов нагревается.
Летом я уезжаю на поле полчетвёртого утра, убираю урожай до часу ночи, пока роса не села. Приехала, искупалась, чаю попила, часа два-три поспала. А бывает, если поле далеко, то я в 10 вечера оставляю комбайн, еду домой поесть, а потом обратно. Ночую в машине, охраняю комбайн. Когда папа живой был, он охранял, а сейчас я сама.
Лизинг тоже тяжело платить — каждый месяц по 210 тысяч, на семь лет. Тем более, был неурожай — подсолнечник дал всего 6 ц/га, это очень мало. А солярка, удобрения дорогие, я в этом году работала без удобрений, не смогла купить.
Когда дочь заболела, я хотела всё бросить, продать и уехать. Даже объявление [о продаже хозяйства] дала. Друзья-фермеры звонят:
— Ты с ума сошла? Что ты творишь — у тебя же всё есть, и склады, и техника, всё новое, кроме трактора. Погляди, сколько ты это создавала, не каждый так сможет, мужикам не всем дано!
— Не могу, — говорю, — устала, ничего не хочу.
— Ну потерпи, отдохни, всё наладится.
Ну и что? Отдохнула я три дня дома и думаю: я ведь себя ни в какой другой работе не вижу. Для меня удовольствие смотреть, как зерно сыплется в бункер — выращено-то оно моими руками. Когда комбайн настраиваешь — тоже удовольствие. Это же не просто сел и поехал, его настроить надо, чтоб мусор не сыпался, чтоб мякина не шла.
Или вот посеял зерно и ездишь каждый день смотришь, взошла озимая или нет. Ага, вот на полсантиметра поднялась, вот на два, а тут раскущение пошло. Интересно очень.
Я нанимаю кукурузник обрабатывать поля [пестицидами] — и всегда летаю вместе с пилотом. Он мне говорит: «Бесстрашная ты женщина». А куда деваться?
В общем, земля — это моё. Когда мне тяжело, я выезжаю в поле, сажусь, беру землю в руки и прямо разговариваю с ней. Не могу даже объяснить ощущение, которое у меня на душе. Есть женщины, которые сходят с ума по бриллиантам или по норковым шубам — у меня, кстати, лежит в шкафу 10 лет, даром не нужна. Вот она увидела эту шубу: «Вау!» А я так поле увидела: «Вау, земля!» Еду, например, смотрю, какие в Воронеже поля, думаю — вот бы мне такие, как бы я развернулась!
Зимой, когда нет полевых работ, я езжу в Москву. Закупаю там разные вещи, везу торговать, у меня в хуторе свой хозяйственный магазин. Порошки, стройматериалы — что в деревне самое необходимое. А чего дома сидеть? Кручусь-верчусь. Летом тоже вожу, но меньше.
Если нет уборки, то могу побаловать себя и поспать до 9—10 часов. С утра отдохнула — и дальше по дому работаю. У меня две огромные теплицы, сад, хозяйство. Всё нужно управить, покормить, почистить, убрать, компоты-варенья закрутить. Я делаю это с удовольствием, потому что для своих детей. Я живу для них.
Чего мне не хватает для счастья? Крепкого мужского плеча.
«Без меня на поле ничего не делается»
Светлана МАРТЫНОВИЧ, глава КФХ, г. Зеленокумск, Ставропольский край:
— У нас с мужем сельскохозяйственное образование — он инженер-механик, закончил Московский институт инженеров сельхозпроизводства, я агроном-химик, заканчивала Тимирязевскую академию. После учёбы в 1985 году нас распределили в Белоруссию, но когда случился Чернобыль, мы оттуда уехали на Ставрополье — я оттуда родом.
Муж работал в колхозе, а я была методистом на пришкольном участке. Рассказывала детям, как правильно выращивать деревья, растения.
Был 1992 год, и друзья отца посоветовали нам взять землю, стать фермерами. Интересное, невиданное дело. Несколько раз обсудили с мужем, решили попробовать. Мы пришли на комиссию в комитет по земельным ресурсам, и нас спросили: «Сколько вам надо земли?» Ну, гектаров десять, говорю. На нас так посмотрели: «А что вы будете делать на десяти гектарах?»
Дали в итоге нам поле на 26 га — так мы попали в первую волну фермерства.
Я стала главой КФХ, муж ещё поработал немного в колхозе, а потом ушёл. Мы взяли кредит, купили трактор и начали работать. Я сама стояла на сеялке, сама ходила с ведёрком мышей травить. Не стеснялась, что академию закончила, для меня это было не в тягость.
И потом ещё не раз кредиты брали — купили «уазик», культиватор, старенькую сеялку «б/ушную». Было очень тяжело. Урожай получали хороший, но с такой маленькой площади зерна всё равно было недостаточно, чтобы погашать кредиты. Просто продавать зерно было невыгодно. Поэтому мы мололи пшеницу на муку, меняли её на картошку и потом уже картошку продавали. Денег получалось немного больше.
Как это выглядело? Я за рулём «УАЗа», рядом помощник. Муж — на другой машине, тоже взятой в кредит. Обе загружены мукой и подсолнечным маслом. Мы сеяли ещё и семечку, но тоже не продавали её целиком, а возили на маслоэкстракционный завод, получали масло.
И вот мы выезжаем в два часа ночи — едем за 200—300 км по предгорьям, где выращивают картошку, и меняем её на муку и масло. Разгружаем мешки с мукой, загружаем — с картошкой. Возвращаемся обратно тоже к двум часам ночи.
Но тогда, в 90-е, чтобы попасть на рынок, нужно было с ночи занять очередь. Попили чаю после поездки — и едем на рынок. Тогда люди покупали картошку не то, что сейчас, сеточкой. Брали мешками. И вот опять муж на одной машине, я на другой — к обеду я распродавала 70 мешков картошки. Всё разгружала сама, вручную. Полтора суток без сна.
Распродались, посчитали деньги — и понесли в банк гасить кредиты… Задолженностей по ним у нас не было никогда.
Так мы ездили до начала 2000-х годов, везде, где росла картошка. Понемногу покупали землю, расширялись. У нас двое сыновей, 1984 и 1987 года рождения — они подрастали, во всём нам помогали.
Мальчишки были приучены к труду с пелёнок, можно сказать. Старший сын в третьем классе уже мог завести трактор. И сено они косили, и коров кормили, и доили их. Я знала — домой приду, ребята уже коровок загнали с пастбища, молоко поставили. У нас было большое домашнее хозяйство — коровы, бычки, утки, куры, свиньи. Тоже дополнительная копейка.
Сейчас у нас в обработке 930 гектаров земли, полный машинно-тракторный парк, крепкая база. Из кредитов мы выбрались. Выращиваем горох, пшеницу, ячмень — урожайность всегда высокая.
Кстати, у нас в районе начинали работать в фермерстве 300 человек. Сейчас из тех, кто отчитывается в налоговые органы, осталось около сотни.
Наверное, нам с мужем повезло, что у нас такой тандем — он инженер, я агроном. Но я как глава КФХ полностью отвечаю за всё производство. Пока не дам рекомендацию, как агроном, на поле ничего делаться не будет, хотя мы работаем уже 33 года. Мы советуемся, я вижу, что муж знает не меньше меня, но всё равно последнее слово должно быть за мной.
Я встаю в пять-шесть утра. Если идут полевые работы, я каждый день должна быть на полях. Сначала их надо объехать, спланировать — а что мои рабочие сегодня будут делать? Смотришь — вот одно поле малость подзаросло, значит, нужна культивация. Дала трактористам задание. Если идёт сев, то я должна оценить глубину сева, норму высева семян — хочешь не хочешь, а на поле надо быть.
Зимой тоже выезжаешь несколько раз, проверяешь — как у растений развивается корневая система, болеют они или нет.
Весной начинаются химические обработки посевов. Опять же, не пошлёшь тракториста просто так, не дашь ему в руки ядохимикат. Нужно приехать, всё рассказать, какую норму вносить.
Сейчас ещё ввели все эти электронные системы прослеживаемости, ФГИСы («федеральные государственные информационные системы» — электронные картотеки, в которых обязаны регистрироваться и регулярно вносить туда данные все, кто занимается сельским хозяйством — прим. «Региональный аспект»). Всё стало гораздо сложнее.
ФГИСами мы сегодня загрузили бухгалтеров — они вносят данные. Но опять же, без руководителя, без агронома как бухгалтер всё заполнит? Откуда он знает, например, с какого поля убрали зерно? Или сколько вообще его намолочено? Сейчас ведь оцифровали все поля, и я должна на этих электронных картах разместить свою урожайность, свести всё воедино.
Начинаешь вносить, а программа тебя не пускает, зависает. Или одно с другим не стыкуется. Настолько сложно, все прямо плачут. Очень много времени отнимает, хорошо бы упростить это.
Притом надо ещё покупать удобрения, ГСМ, зерно продавать — опять же, и здесь правильно заполнить документы, всё проверить.
Ещё я возглавляю районную ассоциацию фермеров. Там тоже много вопросов. Вот умер фермер, его жена решила продолжить дело. Приходит и говорит: «А я не знаю, что мне сейчас делать. Пахать или не пахать? Когда сеять?» И так далее. Стараемся помочь чем можем. Или это обычная текущая работа — вопросы по семенам, удобрениям, ядохимикатам. Ко мне ребята обращаются, я никому не отказываю.
И при этом ты мать, жена. Должна быть дома — готовить завтрак, обед, ужин — и ещё быть на поле, и в администрации… Иногда едешь поздно вечером и думаешь: «Сходила бы, как все, на работу, просто получила бы свою зарплату и успокоилась». Но нет. Получается, я не из тех. Мне надо двигаться, что-то делать.
Но несмотря на все трудности, мне нравится. Меня, например, берёт гордость, что моя семья может вырастить не один килограмм зерна, а несколько тысяч тонн, чтобы потом кого-то накормить. Мы занимаемся благородным, но неблагодарным делом — выращиваем хлеб. И я горжусь, что я фермер — и что это дело моей жизни.
