Время упущено
Удается ли коренным народам отстаивать свои права и сохранять свой образ жизни в современной России?
В России о правах коренных народов говорится много: создаются ассоциации, проводятся конференции и фестивали. Но чаще всего такие государственные организации номинальные и реальной защитой прав не занимаются. Что же делать тем, кто хочет сохранить свой традиционный уклад, свою природу для будущих поколений, чего хотят представители коренных народов — в этом пытался разобраться «Региональный аспект».
«Как кочевали, так и кочуем»
— В посёлке бываем всего по три—четыре дня. Остальное время — все в тундре. Сутки работаем, двое отдыхаем. Олени непослушные, то убегают — приходится их искать, то ещё что—то.
Олени вокруг Ейко Сэротэтто разбрелись по зелёному ковру тундры. Рядом с чумом, который стоит неподалёку, лает собака — без неё в тундре никуда. Рядом крутится оленёнок по имени Хореко, вернее, Хореко 2. Первого бросила мама, оленевод выхаживал его как мог, но он умер. Чуть позже он встретил на дороге такого же брошенного оленёнка — и назвал его так же. Теперь Хореко 2 живёт в стойбище.
Ейко Сэротэтто — на пастбище, и всю эту картину видно на видео. Хоть связь и сильно хромает, но в стойбище она есть. Поэтому Ейко активно ведёт соцсети, показывает своё стадо и обычную кочевую жизнь. На его видео — множество пушистых оленей, бескрайняя тундра, снега и просторы.
«Мы как кочевали, так и кочуем. И это здорово, что мы сохранили свой традиционный уклад, несмотря на соблазны. Как таких прекрасных существ можно оставить? Но как бы кто ни пиарился, мы, оленеводы, всё сами делаем. Остальное — для замыливания глаз. По сути, мы сами себе помогаем», — говорит в одном из видео Сэротэтто.
С оленями Ейко иногда проходит до 30 километров в день — они пасутся вокруг чума, подкармливать их ничем не нужно — они находят все сами, рассказывает оленевод. Власть говорит, что оленеводам положены всяческие льготы и поддержка, и их все время становится больше. В этом году, например, килограмм оленины можно принимать у оленеводов по цене не меньше 500 рублей. Ежемесячно оленеводам положены и кочевые выплаты, в этом году получают 5000 рублей — в 2016 году было 3000.
— Пять лет назад на эти деньги можно было купить ремень для снегохода, — скептически говорит нам Ейко. — Сегодня на тот же ремень приходится копить несколько месяцев. Так что я, например, не вижу позитивных изменений — только усиление трудностей. У меня родственники «кочевые» получают, я принципиально отказался.
Таких проблем у оленеводов хоть отбавляй. Но Ейко жалуется, что его не слышат даже в самых простых вещах.
— Вот лично я одиннадцать лет не могу добиться положенного объёма дров. Это показатель системной проблемы: разрыв между законодательными нормами и их реальным исполнением на местах для коренных народов сохраняется, — отмечает Сэротэтто.
Вячеслав Шадрин, глава Совета старейшин юкагирского народа из Якутии, говорит нам, что в первую очередь коренные народы сталкиваются с проблемами, обычными для отдалённых территорий: нет транспортного сообщения, здравоохранения, товары очень дорогие — из—за доставки вертолётами килограмм яблок может стоить 700 рублей, а картошки — 800 рублей.
— Наши посёлки именно из—за своей удалённости меньше всего обеспечены качественными услугами. Хотя в последние годы нам, например, удалось отстоять от оптимизации ФАПы в населённых пунктах, товары привозят стабильнее: был период, когда не было ни аптек, ничего. Есть программы по привлечению специалистов. Так что процентов 70—80 населённых пунктов в той или иной степени обеспечены. Работает система мобильных бригад, когда люди могут проверить здоровье у специалистов. Конечно, хотелось бы, чтобы это чаще было, например, чтобы эта группа приезжала один раз в 5 лет. Но то, что она вообще доезжает, — это уже большое достижение, — говорит нам Шадрин.
Решать эти проблемы стараются с помощью товарно—логистических центров на севере: в них делают запасы, и есть возможность продавать товары по меньшим ценам. Но получается не всегда.
Национальная цель
В Якутии одно из лучших законодательств в отношении коренных народов, говорит нам Ольга Мурашко — этнограф и эксперт экологического совета Госдумы, которая публично занимается проблемами защиты прав коренных народов с 90—х годов. Но проблем с законодательной базой много. Она и сама участвовала в разработке законов.
— С 1976 года я ездила в научные экспедиции Института и Музея антропологии МГУ по антропологическому исследованию коренных народов Севера. Мне посчастливилось побывать почти во всех регионах, где живут народы Севера. Первым была Якутия, с которой я сотрудничаю по сей день в области совершенствования республиканского законодательства. Это единственный субъект РФ, в котором приняли республиканский закон об этнологической экспертизе (комплексное научное исследование влияния проектов по промышленному освоению территории на исконную среду обитания и социально—культурную среду коренных малочисленных народов) и создали 60 территорий традиционного природопользования, — рассказала «Региональному аспекту» Ольга Мурашко.
Но даже в этих условиях в Якутии не всё гладко. Вячеслав Шадрин говорит, что в республике «более—менее налаживается диалог между общинами и промышленными компаниями». Ту самую этнологическую экспертизу начали проводить перед разработкой месторождений.
— У нас республика большая — 35 районов, лицензий выдаются сотни. Сейчас процентов десять компаний проводят такую экспертизу. И если раньше это были единицы, то сейчас мы хотя бы дошли до рубежа в 10%. Но это по большей части крупные компании, которые на виду, — приходят всерьёз и надолго. А вот с небольшими есть проблемы — им проще заплатить штраф в 5—7 тысяч рублей на первый раз, чем проводить дорогую экспертизу, просчитывать многомиллионные затраты в том числе на компенсацию ожидаемого ущерба, — говорит Шадрин.
Экспертиза предполагает расчёт хозяйственного, экологического ущерба даже от временного изъятия земель в пользование. Просчитывается всё, даже потенциальный вред для рыбных запасов.
Ольга Мурашко отмечает, что ещё к 2020 году в России планировали достичь национальной цели: всестороннего уважения к традиционным знаниям и практикам коренных народов, их планировали учитывать при планировании деятельности. Но в чём конкретно это уважение заключается? Это правительство так и не сформулировало.
— Эта национальная цель оказалась полностью не выполнена. Время упущено, и это в современных сложных политических и экономических условиях угрожает коренным малочисленным народам полной потерей качества исконной среды обитания и традиционного образа жизни, — говорит Ольга Мурашко.
Гладко было на бумаге Якутия стабильно находится в тройке ведущих оленеводческих регионов России.
— Здесь есть достижения нашего региона, — говорит Шадрин.
Но на Ямале, по мнению Сэротэтто, оленеводство властями поддерживается только на словах. Шадрин с ним согласен. В Якутии, с одной стороны, вроде бы есть система национальных школ, кочевые школы.
— Но нас беспокоит, что федеральные стандарты в рамках такого образования снижаются. Наши языки потеряли статус родных. Сейчас только один родной язык — русский — стал родным для всех, — говорит Шадрин.
По его словам, 98% юкагиров владеют русским языком. Но статус родного языка давал определённые возможности.
— Сейчас для нас просто как удар обухом: с 1 сентября в начальных классах сократили количество часов для преподавания родного языка до одного часа в неделю. Лет пять назад было три часа, потом два, теперь вообще один. Мы не понимаем, как это так возможно, когда принята концепция устойчивого развития коренных малочисленных народов севера и говорилось о необходимости сохранения языков. И тут, с другой стороны, выходят нормативные акты, которые вызывают недоумение, — рассказывает Шадрин.
В Якутии, по его словам, всё не так плохо: власти поддерживают национальные школы, детсады, помогают издавать литературу и учебные пособия. Но на деле ситуация всё равно ухудшается.
— Вот я представитель юкагирского народа, представляю лесных юкагиров. Сейчас осталось только четыре носителя этого языка. Да, и лесной юкагирский язык, он преподаётся в школе, но всё равно мы живём сейчас в таком мире, где основным, ежедневным языком становится русский, — говорит Шадрин.
С ним согласен и Ейко Сэротэтто. Он считает, что сокращение часов для изучения родных языков — разрушительная инициатива и приведёт к необратимой ассимиляции, потому что «без языка невозможно сохранить уникальную идентичность коренных народов и передать традиционные знания следующим поколениям».
У Шадрина большие надежды на новые технологии. Он говорит, что сейчас идёт работа над созданием мобильных приложений, чтобы язык появился в интернете.
— Устанавливаешь на компьютер — и они автоматом переводят. Я надеюсь, что рано или поздно такое же будет с нашими языками, и тогда мы сможем, может быть, даже фильмы, там ещё что—то смотреть сразу на своём родном языке. Но это пока мечта, конечно, — мечтает юкагир Шадрин.
Противоречия есть и в других областях.
— Очень часто получается так, что наши же люди на своей земле становятся браконьерами: просто из—за разных трактовок законов. Чтобы пользоваться своими правами, слишком много бюрократии. Хотелось бы, чтобы те права, которые прописываются и гарантируются законами, всё—таки действительно обеспечивались как можно более полно. Чтобы было как в Конституции прописано: и право на образование, и на язык, и на природную среду, — говорит Шадрин.
В политике — почти никого
Ейко Сэротэтто пытается решать проблемы не только с помощью соцсетей. В 2019 году его судили за «организацию митинга» в тундре. Но штрафовать тогда не стали: признали, что люди могут собираться и обсуждать проблемы, Сэротэтто не был признан организатором, и за пределами населённого пункта собрание ничьих прав не нарушало.
Оленевод неоднократно пробовал пойти и в политику. Последний раз в 2025 году он планировал выдвигаться от КПРФ на выборах в региональное заксобрание, но потом его в последний момент исключили из списков — якобы за старое уголовное дело.
По поводу советов по вопросам КМНС, которые есть, наверное, в каждом регионе, Сэротэтто отзывается однозначно: их эффективность «близка к нулю».
— Основная причина — оторванность многих членов этих советов от реальной жизни, традиционного уклада и насущных проблем своих народов. Если советник сам живёт в комфорте, далёком от проблем реальных кочевников и рыбаков, я считаю, что ни о какой эффективной защите прав не может идти речь, — говорит оленевод.
Коренных в политике очень мало. Сам Ейко смог вспомнить только один яркий пример — шорца из Кузбасса, который апреле выступал в ООН. Это был Алексей Чиспияков.
— Когда я слушаю, что здесь рассказывает наше правительство и некоторые представители коренных народов из нашей страны, мне кажется, что я живу не просто в другой стране, но и на другой планете. Настолько велика разница между тем, что звучит здесь, и тем, что происходит в отношении моего народа. Созданы советы представителей коренных народов при губернаторах, а в нашем регионе — и при главах муниципалитетов. Но в составе этих советов находится больше чиновников, чем коренных. А коренные, которые входят в эти советы, не делегируются народом, а назначаются этими же чиновниками. В результате коренные не имеют возможности влиять на решения этих советов. И по сути, эти советы превратились в инструмент легитимизации нарушения наших прав, — говорил Чиспияков.
Раньше коренные действительно часто выступали в ООН, говорит нам Елена Сокирко. Она долгое время работала с коренными народами в Ханты—Мансийском автономном округе как эколог.
— Это в том числе стимулировало компании и власти внимательнее относиться к их территориям. Представителей коренных включали в процедуру согласования каких—то новых проектов на территории их традиционного проживания. Но сейчас, в связи со всей международной обстановкой, сложно сказать, насколько это эффективно, как это вообще может работать теперь. Так что, чтобы это изменилось, думаю, нужно много времени, — говорит эксперт.
И меняется далеко не всегда в лучшую сторону. Журналисты нескольких изданий провели расследование и выяснили, например, что Ассоциация коренных малочисленных народов Севера, Сибири и Дальнего Востока, более известная как RAIPON используется не только для очень безбедной жизни ее руководителей, привлечения менеджмента нужных фирм, но и для лоббирования российских интересов в ООН. А кроме того — участвует в преследовании других независимых организаций коренных народов. В том числе по их доносам Минюст признал в прошлом году «экстремистскими» 55 организаций, продвигающих антиколониальную повестку и права национальных меньшинств.
Отдельный и очень острый вопрос для коренных народов — экология, отмечает Ейко Сэротэтто.
— Это вопрос выживания для коренных народов. Наш традиционный уклад жизни — оленеводство, охота, рыболовство, собирательство — неразрывно связан со здоровьем экосистем. Загрязнение, разрушение природных ландшафтов, изменение климата — всё это напрямую уничтожает основу нашей экономики, культуры и духовности, — говорит оленевод.
— Промышленное освоение — это большое стрессовое воздействие на земли. Да, вроде бы выделили небольшой участок земли, но это и инфраструктура, и обслуживание, так что оно фактически распространяется на сотни километров. Вот сейчас хищники выходят к людям. А всё оттого, что везде промышленность, они уже не боятся. Раньше женщины спокойно ходили по ягоды сами, а сейчас это обязательно нужно с сопровождением мужчин, потому что кругом медведи и волки, — говорит Вячеслав Шадрин.
Виталий Серветник, эксперт «Эколого-кризисной группы» (ЭКГ), поддерживающей экозащитников, тоже считает, что экология для коренных народов — это гораздо больше, чем активизм. Она неразрывно связана с традицией, культурой народа, для них реки и леса — священны. По его словам, именно поэтому представители коренных народов всегда играли важную роль в экологических протестах. Это и протесты против добычи на месторождении Куштау в Башкортостане, борьба против добычи платины в священных для народа саами Федоровых тундрах, движение против строительства ГОКа в Челябинской области, защита Шиеса, борьба против нефтедобычи в Ханты-Мансийском автономном округе.
— Экологическая борьба, она долгосрочная. И даже если удаётся чего—то добиться, то нет гарантии, что через год никто не придёт и не попытается снова начать застройку или добычу на этой территории. Не помогает иногда даже статус ООПТ — каждый год появляются новые законы, позволяющие отчасти нарушать этот статус. Но несмотря на все риски, мы не увидели, что стало меньше активности по защите экологии. Продолжается давление на окружающую среду и соответственно есть сопротивление этому процессу, — рассказывает Серветник.
«Всё это было специально» Сергея Кечимова называли хранителем Имлора, священного для народа ханты. В этих местах есть нефть, и между нефтяниками и коренными жителями борьба идёт ещё с 90—х годов. На пути нефтяников ставили чумы, пытались не пустить их на родовые земли.
Противостояние с нефтяниками было из—за родового угодья Кечимова — оно как раз находилось на месте для разработок, возле озера Имлор. Его он смог отстоять, но, рассказывает Аграфена Сопочина, «им нужно было сделать всё, чтобы его не стало».
Кечимов плохо говорил по—русски, не очень разбирался в российских законах и просто пытался сохранить эти места. И считал, что главное, чтобы с местными жителями договаривались.
— Он действовал соответственно тому, как он по—человечески понимал. Он считал, что если вот так сказали, обговорили, то так и должно быть, — вспоминает Аграфена Сопочина. Она тоже из народа ханты, Сергею Кечимову она помогала с переводом.
Из-за конфликтов с нефтяниками Кечимов несколько раз попадал под уголовное преследование. В первый раз в 2014 году — из–за застреленной собаки. Бродячие животные нападали на его оленей — он все фотографировал, жаловался, но получал отписки. После очередного убитого оленя он застрелили одну из собак. «Психанул», — говорит Сопочина. Но тогда вместо протокола о застреленном животном, ему подсунули документ о том, что он якобы угрожал представителю «Сургутнефтегаза» — русский язык он знал плохо, поэтому не видел, что подписывает. За это ему назначили обязательные работы.
Второе уголовное дело было в 2021 году — он поругался с рабочими, которые рубили деревья на его угодьях. Ему ограничили свободу на полгода, он не мог покидать Сургутский район. Преследование оленевода связывали с его борьбой: многие активисты и экологи считали, что так нефтяники пытаются избавиться от неугодного ханта.
14 декабря 2022 года он ехал на снегоходе с женой. Его остановили полицейские и начали обвинять в том, что он пьяный за рулём. Началась перепалка, его повалили со снегохода. После небольшой потасовки Кечимов с женой добрались через лес к дому своего друга. Там его и задержали.
— Он—то не дрался, Сергей Васильевич, а полицейские его пихали, спихнули со снегохода, налетели на него. А все они связаны и с судами, и с полицией. Они сделали всё, чтобы уничтожить его здоровье, которое и так было не очень. Ночью его вывезли в Сургут, в полицию. В одной рубашке, деньги у него какие—то были с собой, но они забрали, только телефон вернули. В общем, он без денег, без малицы (одежда из шкуры оленя — прим. ред.) пошёл в посёлок в мороз 30 градусов, а это больше 100 километров. Где—то на попутках добирался, но ночью кто ездит? — вспоминает Сопочина.
Потом каких только «провинностей» у него ещё не находили. Кто—то вырубит лес — всё сразу валили на Кечимова. Аграфена Сопочина говорит, что его просто затаскали по судам. После этого он прожил недолго. Кечимов умер 29 апреля 2024 года от онкологического заболевания.
— Я и сама была свидетелем, как они издевались над ним. Прямо в полицейском учреждении, — говорит Аграфена Сопочина. — Я тогда удивилась, как он держался, но иногда он не выдерживал, конечно. А те специально начинали провоцировать. Они просто ненавидели Сергея Васильевича. Когда он умер, столько радости у них было. Сейчас это священное место практически осталось без хозяина. Я там давно не была, у самой со здоровьем не всё ладно. Но думаю, и техногенное население туда проникает, хлам свой тащат, коренным не под силу всё это вывезти. Нефтяники у нас хорошо научились нефтеразливы скрывать. На некоторых родовых угодьях уже стоят нефтедобычи, — говорит Сопочина.
«Техногенное население», объясняет Аграфена Сопочина, — это жители городов, она называет их «любителями природы». Они приезжают на территории, где живут коренные жители, жгут костры, отдыхают, оставляют мусор. И на них «под каждым кустом» никого не поставишь для контроля.
— На сегодняшний день это очень большая проблема. И с этим тоже сражался Сергей Васильевич. Если с нефтяными компаниями, в общем, были чёткие механизмы, договоры какие—то, то с такими «рассыпными» людьми — нет. Тогда мы установили, при помощи нефтяников, контрольно—пропускные пункты на наши территории, — вспоминает Аграфена Сопочина. Но потом такие КПП стали использовать в интересах нефтяников. Из—за них было сложнее попасть на территории экологам, общественникам.
Что—то, конечно, меняется в лучшую сторону. По её словам, коренных жителей стали чаще брать на работу, в том числе в нефтяной отрасли. Но в стратегиях развития региона всё ещё больше внимания уделяют промышленности, чем коренным жителям.
— Официально то сделали, это преподнесли, выплаты начались от нефтяников какие—никакие. Но это капля в море. В основном сами коренные жители взялись обустраивать свои угодья. А такая активность, как у Сергея Васильевича — такого сейчас мало, практически не слышно, я бы сказала, — добавляет Сопочина.
Только диалог
Елена Сокирко за время своей работы с коренными не раз сталкивалась с пренебрежительным отношением к коренным жителям. Множество конфликтов бывало на почве того, что люди не знали юридических тонкостей, а устные договоры для них были важнее, чем подписанные бумаги. Какие—то компенсации людям платили, но они вряд ли действительно могли покрыть ущерб, нанесённый промышленным освоением.
— Часто это был даже не какой—то злой умысел, а просто полное непонимание, почему лес, река для них так важны, почему они так держатся за свою землю. Просто получалась такая снисходительная позиция, но полное непонимание образа жизни и мысли коренных.
Тем не менее, Сокирко считает, что выход один — в диалоге. Нужно разговаривать, создавать рычаги влияния для коренного населения на освоение их территорий.
Чтобы проблема решалась комплексно, конечно, нужна политическая воля, говорит эксперт. Чтобы начинали слушать людей, которые живут непосредственно в лесу, сами ходят ногами, следят за теми же разливами. Нужно обращаться непосредственно к тем, кто страдает от этой ситуации, а не к тем, кто просто выбран представителем от народа, а сам живёт в городе.
— Мне часто звонил Сергей Кечимов, например: «Вот, ко мне опять пришли, что—то хотят». А приехать и увидеть, разобраться, не всегда есть возможность. С его мнением тоже не особенно считались, хотя он был известен, но он всё равно продолжал бороться. Так что получается, что если для тебя важно какое—то озеро, то кроме тебя никто не сможет за ним проследить, зафиксировать нарушения. И если люди на местах будут активны, то таких случаев будет меньше, — добавила Сокирко.
Риски растут с каждым годом: усиление репрессивного законодательства, новые «нежелательные статусы» в том числе экологических инициатив. И представителям коренных народов в этом смысле несколько тяжелее, говорит Виталий Серветник: они не могут так просто взять и уехать из родовых, священных мест. А значит, у них ничего не остаётся, кроме как бороться.
