«Они ждут, пока я склею ласты»
Татьяна Дроздова из Новосибирска долгие годы боролась со смертельной болезнью. Но побороть равнодушие системы уже не смогла.
Таня была уникальным человеком — просто потому, что дожила до 23 лет. С ее болезнью, тяжелой иммунной недостаточностью АДА-ТКИН, обычно умирают в детстве. Но Таня боролась — и могла бы делать это дальше, если бы новосибирский минздрав закупил ей редкое зарубежное лекарство. Но чиновники отказались, сославшись на якобы имевшиеся противопоказания. Таня выиграла три суда, а препарат все равно не закупили. 4 июня девушка скончалась. Ее родители уверены: в закупке отказали только из-за высокой цены лекарства, около 50 млн рублей в месяц. Они требуют наказать виновных. После смерти Тани возбуждены уголовные дела, идет расследование. «Региональный аспект» поговорил с матерью Татьяны Дроздовой и ее адвокатом и выяснил: хватало ли в бюджете области денег на препарат, почему Танины врачи поменяли свои же рекомендации и как вообще проходило это противостояние — хрупкая девушка и Система, уже подписавшая ей приговор.
Ниже — два их монолога.
Алена ДРОЗДОВА, мама Татьяны:
— Мы с мужем Димой поженились в 2001 году. Мы жили в Чите, и в следующем году у нас родилась Таня. Нашему счастью не было предела. Когда Дима приходил с работы на обед, он всегда с ней играл.
Когда Тане исполнился год, мы переехали в Новосибирск. Зимой там было очень холодно, на улице минус 35, отопление слабое, приходилось заколачивать окна, чтобы не дуло. Но Таня росла очень жизнерадостным и активным ребенком, всегда была на позитиве, любила играть со своей старшей сестрой Наташей.
В 2,5 года Таня стала чаще болеть — бронхиты, отиты. В три года она в очередной раз заболела, и нас направили к иммунологу. Иммунограмма показала, что у нее вторичная иммунная недостаточность, и ей назначили лечение, после которого у Тани резко упали все показатели крови.
Так мы попали к гематологу. Он поставил ей диагноз «апластическая анемия под вопросом». Это был шок для нас.
«До 15 лет она жила без диагноза»
Мы своими силами поехали в Москву, в Российскую детскую клиническую больницу (РДКБ). Там диагноз не подтвердили, он так и остался под вопросом. Нам сказали: «Возвращайтесь в Новосибирск, до проявления болезни».
После РДКБ Таня стала наблюдаться в Новосибирском онкогематологическом центре, где ей по показаниям переливали Р-массу и тромбоцитарную массу крови — и вводили антибиотики.
И до 15 лет Таня так и жила — без диагноза. Каждый месяц или чаще ей делали переливание крови, иначе падал гемоглобин.
Таня по-прежнему часто болела, могла легко подхватить вирус. И если для обычного человека это заканчивалось, допустим, высокой температурой, то для нее могло обернуться реанимацией. Часто случались пневмонии.
Даже обычное для девочки начало месячных стало проблемой — при низких тромбоцитах можно просто истечь кровью. Спасибо врачам новосибирской детской онкогематологии — они всегда спасали Таню.
Несмотря на болезни, Таня очень рвалась в школу и хотела учиться. Социализация была для нее важна. Но периодически приходилось переходить на домашнее обучение. Она часто кашляла, и учителя ей говорили: «Выйди, ты срываешь уроки».
Друзей в школе она так и не завела.
Дома Таня читала книги, много рисовала. Но 10-11 класс она ходила в школу и закончила ее на одни четверки и пятерки. При этом она все равно получала поддерживающую терапию.
В 2010 году я потеряла первую дочь, Веронику. Где-то в три года она тоже начала часто болеть — бронхиты, воспаления. В пять лет попала в реанимацию — и ей влили не ту группу крови, «первую отрицательную». А у нее была «четвертая отрицательная», нельзя было другую.
Таня тяжело переживала смерть сестры. Бабушки потом вспомнили, как она сказала: «Вероника, мы встретимся, но позже, не сейчас».
В 2017 году, когда Тане было 15 лет, мы смогли попасть на обследование в московский центр детской гематологии, онкологии и иммунологии имени Дмитрия Рогачева.
И там нам впервые поставили настоящий диагноз — болезнь АДА-ТКИН.
CПРАВКА «Регионального аспекта»
АДА-ТКИН — наследственное заболевание, тяжелая иммунодефицитная недостаточность на фоне дефицита фермента аденозиндезаминазы. Из-за его нехватки в лимфоцитах крови накапливаются токсичные продукты метаболизма, и защитные клетки погибают — иммунитет снижается. Обычно с таким диагнозом люди живут до двух лет, Татьяна Дроздова — единственный человек в России, кто дожил до 23 лет.
«Она мечтала быть врачом»
Врачи центра Рогачева подобрали Тане лечение — назначили иммуноглобулин и иммуносупрессор «Сандиммун». Благодаря ему она могла обходиться без переливаний крови по 6-7 месяцев. Это было такое счастье! На иммуносупрессоре у Тани поднялся гемоглобин, она нормально жила почти пять лет.
Сначала «Сандиммун» нам закупал благотворительный фонд «Подсолнух» (помогает детям и взрослым с нарушениями иммунитета — прим. «Региональный аспект»), потом — государство.
В 2020 году Таня поступила в Новосибирский медуниверситет, сама сдала все экзамены. Она очень хотела стать гематологом, лечить детей. Но в университете проучилась всего семестр — потом у нее начался атопический дерматит, проблемы с кожей. Все тело было в болячках, просто ужас. Сначала она взяла академический отпуск, а потом решила не возвращаться в университет. С ее здоровьем было сложно учиться.
После очередного анализа крови у нее обнаружили повышенный креатинин — и на этом фоне врачи новосибирского НИИ фундаментальной и клинической иммунологии (НИИ ФКИ), где она наблюдалась, отменили ей «Сандиммун».
А когда креатинин пришел в норму, обратно его уже не назначили.
Здоровье Тани снова пошатнулось, гемоглобин и все прочие показатели крови упали. Опять вернулись частые переливания, она пила таблетки.
Тане было тяжело. Она пыталась психологически справиться с болезнью, много читала. И сама помогала людям — я узнала об этом уже после ее смерти: Таня писала [тем, кто тоже боролся с болезнями] добрые слова поддержки, как коуч. Она любила учиться и много кем мечтала быть — врачом, психологом, ногти хотела делать…
Весной 2023 года врачи НИИ ФКИ рассказали Тане, что есть такой препарат REVCOVI — его используют во всем мире при ее заболевании. Дают и взрослым, и детям, и он стабилизирует состояние больного. Есть пациентки, которые на этом препарате не просто живут, а еще рожают здоровых детей.
CПРАВКА «Регионального аспекта»
Препарат REVCOVI (elapegademase-lvlr) не имеет аналогов в мире. Он восполняет необходимый фермент, отвечающий за генерацию новых клеток крови. Но это одно из самых дорогих лекарств в мире — стоимость месячного курса из 48 флаконов составляет около 50 млн рублей. В России этот препарат закупает детям фонд «Круг добра», но он работает только с пациентами, которым не исполнилось 19 лет. В 2023 году Татьяне Дроздовой был 21 год. В список жизненно необходимых лекарств REVCOVI не попал.
«Рекомендации поменяли за три дня»
Изначально этот препарат Тане назначили в НИИ ФКИ. Дочь просто чуть не лезгинку танцевала, так она была рада. С этим заключением Таня обратилась в новосибирский Минздрав с просьбой закупить препарат. Но нам отказали, я так понимаю, из-за его высокой цены.
В 2024 году Таня ездила на консультацию в Москву — в Институт иммунологии ФМБА. И тамошняя комиссия врачей тоже установила, что нужен именно этот препарат, а пересадка костного мозга ничего не даст, и Таня с высокой вероятностью может умереть от нее. Без подготовки с REVCOVI трансплантация невозможна, будет плохой исход — так указано в выписке.
Еще Таня была в питерском НИИ детской онкологии, гематологии и трансплантологии имени Р.М. Горбачевой — и там сказали то же самое.
Мы выиграли три суда, вплоть до кассационного, но Минздрав в итоге все равно ничего не закупил. Потому что у Тани появились, типа, противопоказания [против введения REVCOVI].
CПРАВКА «Регионального аспекта»
В октябре 2023 года Центральный районный суд Новосибирска обязал региональный минздрав закупить Татьяне Дроздовой нужное лекарство. Но вместо закупки в ведомстве обжаловали решение суда.
После этого в начале 2024 года в НИИ ФКИ провели медкомиссию, по итогам которой его врачи поменяли свое же решение — и признали, что REVCOVI Дроздовой якобы противопоказан.
Вот как это объяснили в региональном минздраве: «Действительно, в мае прошлого года консилиум НИИ ФКИ рекомендовал назначить Татьяне незарегистрированный в России лекарственный препарат REVCOVI (elapegademase-lvlr). С этим заключением Татьяна и обратилась в суд. Однако уже в июле у Татьяны существенно ухудшились показатели крови, которые до того момента удавалось корректировать регулярными трансфузиями и лекарственной терапией. Врачи, также консилиумом, приняли решение, что единственным куративным (то есть направленным на излечение) методом лечения данного заболевания для нее в этой ситуации является аллогенная трансплантация костного мозга».
Чиновники настаивали, что REVCOVI не спасет жизнь Татьяны, а наоборот, представляет для нее опасность — в связи с «тяжелой тромбоцитопенией» (дефицит тромбоцитов) и «системным геморрагическим синдромом» (склонность организма к чрезмерной кровоточивости — прим. «Региональный аспект»).
В июле 2023 года с разницей в три дня состоялись еще две телемедицинские комиссии. На одной из них, 9 июля, присутствовали врачи НИИ ФКИ и московского института иммунологии — и они снова рекомендовали Дроздовой REVCOVI. Но уже 12 июля в НИИ ФКИ провели собственную комиссию — и по ее итогам препарат вновь оказался противопоказан.
Ни на одну из этих комиссий Татьяну Дроздову не позвали. При этом по документам она якобы там присутствовала и даже проходила медосмотр, утверждает мать девушки.
Я считаю, что на НИИ ФКИ был напор, чтобы сделать противопоказание. Как мама, которая следила за состоянием здоровья дочери и за всеми ее анализами, я могу подтвердить: тромбоциты у нее были на одном уровне.
У нас был апелляционный суд, и три судьи спрашивали [у представителей минздрава]: «Ну как вообще это возможно [так резко изменить рекомендации]? Что поменялось у человека через три дня?».
И каждый суд был на Таниной стороне.
Она в последние месяцы была очень расстроена. Часто плакала и говорила, что врачи улыбаются ей в лицо, а за глаза думают по-другому. Сказала: «Они ждут, пока я ласты склею».
И все, они убили моего ребенка. Если бы ей дали REVCOVI, хотя бы на два-три месяца, даже не на год… Надо было просто ее стабилизировать — и она бы пошла на пересадку. Таня уже была готова и на нее.
«Никому я там не нужна»
В последние полгода здоровье Тани сильно ухудшилось. В мае дочь в очередной раз заболела пневмонией — но мы этого еще не знали. Ей стало плохо, и 21 мая в местной поликлинике ей сделали флюорограмму, сказали, что перезвонят с результатами. Но не перезвонили.
23 мая она поехала в НИИ ФКИ планово капать иммуноглобулин. Его прокапали, и у нее так сильно схватило спину от боли, что она плакала. Ей сказали, что, скорее всего, это просто невралгия, дали обезболивающее и прописали таблетки. Никаких обследований ей не сделали, хотя она находилась в федеральном медцентре, в стационаре, где было все оборудование и возможности провести диагностику.
При этом при выписке по анализам крови уровень С-реактивного белка у нее был 241 мг/л! А в норме он должен быть меньше 5 мг/л! (С-реактивный белок — маркер воспаления в организме, который синтезируется печенью в ответ на повреждение тканей или начало инфекционного процесса — прим. «Региональный аспект»).
Врачи знали, что такой белок — это смерти подобно, но ее все равно выписали и отправили домой! Мы встретились с ней, и Таня сказала: «Никому я, мама, там не нужна. Им дела до меня нет».
Несколько дней она лечилась дома, пила таблетки. А потом я сама позвонила в поликлинику за результатами и узнала про пневмонию.
Я обращалась в Новосибирский онкогематологический центр, умоляла: «Возьмите к себе Таню». В тот момент заведующая онкогематологией была в отпуске, ее заменял Танин лечащий врач — Елена Мельниченко. Но нам все равно отказали в госпитализации.
И 29 мая Таню отвезли на «скорой» в обычную новосибирскую больницу №11.
Потом я звонила в НИИ ФКИ, заведующей иммунологическим отделением Илоне Мелединой, просила проконсультировать по лечению, в связи с уникальностью Таниной болезни. Она ответила: «Пусть врачи больницы №11 инициируют телемедицинский консилиум».
Но консилиума никто не созвал.
При пневмонии Тане обычно помогал современный антибиотик «Меронем» — и она сообщила об этом врачу в приемном отделении. Я была с дочерью в момент госпитализации. И мы четыре дня думали, что она его получает — так 2 июня дал нам понять лечащий врач. Но 3 июня дежурный врач сказал, что на самом деле препарат назначили — и тут же отменили. Я своими глазами видела лист назначения с отмененным препаратом. Получается, все это время нас водили за нос.
А состояние дочери каждый день ухудшалось — и по факту, ей ничем не помогали. Когда мы навещали Таню, она рассказывала, что врачи просто приходят к ней и уходят [без рекомендаций по лечению]: «Мы подумаем, что тут можно сделать».
«Мама, мне кажется, у меня отек мозга»
Я никогда не забуду последние дни. Это был кошмар: 2 июня Таня успела поздравить по телефону своего дедушку с днем рождения, а потом у нее резко упало зрение. Еще у нее поднялась температура, и ей давали аспирин — а при Танином уровне тромбоцитов это запрещено, он разжижает кровь.
На следующий день, 3 июня, Таню с утра тошнило, она сказала лечащему врачу, что у нее нарушилась координация. Ее направили к неврологу, но тот ничего [критичного] не увидел.
Я приехала к ней в 16:30. Зашла в палату — Таня плакала, кричала от боли, просила: «Мам, закрой шторы». Я вообще не понимала, что происходит. Дочь говорила, что у нее болит голова, «сильно, везде».
По словам Тани, лечащий врач накануне сообщил ей, что «Меронем» якобы не помогает — потому он ей назначил новый антибиотик — «Линезолид».
Я вызвала дежурного врача, чтобы узнать, почему поменяли тактику лечения. И вот тогда он подтвердил, что «Меронем» был назначен и отменен, и что этого препарата у них вообще нет в наличии.
Тане было очень плохо. Она говорила, что не может смотреть на свет, спрашивала: «Мама, у меня может быть отек мозга? Кажется, у меня отек мозга».
Я посмотрела в интернете симптомы и поняла, что это действительно может быть отек. Стала требовать, чтобы Тане сделали компьютерную томографию мозга. На что дежурный врач заявил: «Я лично вами заниматься не буду, у нее не может быть отека, ее невролог смотрел».
Никто ничего не сделал, понимаете?
Я говорила врачу: «Вы будете отвечать за это!». А он сказал: «Да, отвечу». Говорил, что Таня «нормальная», и что мне «надо проветриться».
Я пробыла в больнице допоздна. Мы созвонились с адвокатом, он тоже слышал, как Тане плохо. Он перевел мне денег, и я поехала покупать «Меронем», чтобы передать его для Тани — хотя дежурный врач сказал, что все равно не будет его капать и что «все вопросы к лечащему врачу».
В 7:30 утра я была в больнице. Хотела зайти в палату, а дежурный врач мне сказал: «Она спит, не будите ее, мы ночью сделали ей укол трамадола».
Но меня насторожило, что Таня ни на что не реагирует. Я поняла, что она в коме. Срочно вызвала лечащего врача, он стал будить Таню, бить ее по щекам.
Но она не очнулась.
Таню повезли в реанимацию. Лечащий врач сказал, что надо сделать ей компьютерную томографию, но кабинет КТ был закрыт, и томографию сделали только в 12:00, через несколько часов.
Она показала отек мозга.
Как только Таня оказалась в реанимации, я передала заведующему «Меронем». Сообщила, что Тане его заменили на «Линезолид», и врач сделал большие глаза, типа, как такое может быть. Он взял «Меронем» и сказал, что его сразу начнут капать.
Мы с мужем хотели увидеть Таню в реанимации, но нам не дали этого сделать, хотя мы имели право. Сказали: «Приходите завтра».
Мы поехали домой взять некоторые Танины вещи. А когда возвращались, мне стало как-то очень плохо на душе. Я позвонила в реанимацию, представилась, спросила про дочь. Врач долго мялся, а потом сообщил, что в 17:15 Тани не стало.
Я вышла из машины и просто орала, диким криком. Мой любимый ребенок! Ее просто погубили. Сначала не закупили препарат, а потом ничего не сделали, чтобы спасти.
В итоге мы сейчас смотрим уголовное дело — а там сплошные отписки чиновников. Русский язык — он же такой: вроде что-то делали-делали, но не сделали.
А моей красивой дочери больше нет.
До потери Вероники, в 2010 году, я сомневалась, что там [за пределами мира] что-то есть. Но когда Вероника умерла, вечером на девятый день к нам прилетела белая голубка. И сидела на карнизе окна всю ночь. Был февраль, холодно и шел снег. Но голубка не улетала.
Когда Таня ушла в школу, она ненадолго пропала. Потом Таня вернулась, и голубка села на карниз уже ее комнаты — как будто ждала именно Таню. А увидев, вспорхнула крыльями, задержалась ненадолго в воздухе — и улетела.
После Таниной смерти, на 40 дней, мы поехали к ней на кладбище. И представляете — прямо на ее могилу тоже прилетела голубка. Но в том месте, где Таня похоронена, никогда не бывает голубей.
Я думаю, это прилетала ее душа.
«Ее выписали просто умирать»
Антон ЕМЕЛИН, адвокат Татьяны Дроздовой, сопредседатель МБООИ «Общество пациентов с первичным иммунодефицитом»:
— Все судебные решения действительно были в пользу Тани, но ни одно из них министерство здравоохранения Новосибирской области не исполнило. И мы считаем, что из-за того, что Таня не получила нужное ей лекарство, наступило ухудшение здоровья, возникло жизнеугрожающее состояние — и в конечном итоге смерть.
Были возбуждены несколько уголовных дел. Одно из них по статье о неисполнении решения суда (ст. 315 УК РФ). Однако Новосибирская областная прокуратура отменила возбуждение по этой статье — позиции СК РФ и прокуратуры здесь отличаются.
Также, насколько мне известно, возбуждено дело о халатности (ст. 293 УК РФ) и проводится проверка по еще одному эпизоду халатности в связи со смертью Тани.
И еще одно дело возбуждено по статье о причинении смерти по неосторожности (ст. 109 УК РФ). Однако, насколько я знаю, здесь органы прокуратуры, надзирающие за следствием, также отменяли постановление о возбуждении. После дополнительной проверки следственный орган вновь возбудил дело.
В рамках расследования дела по ст. 109 УК РФ (причинение смерти по неосторожности) назначается судебно-медицинская экспертиза. Ее цель — установить причины смерти Тани и оценить качество оказания медицинской помощи. Эксперты в том числе дадут оценку действиям врачей как новосибирской больницы №11, так и НИИ ФКИ. Там много вопросов: сначала [врачи] назначают препарат, а потом, даже не проверив его эффективность, либо сами, либо под давлением кого-то, вдруг его отменяют. И выписывают Таню из больницы в крайне тяжелом состоянии.
Ситуация эпичная — препарат REVCOVI отменили по причинам, явно не имеющим отношения к медицине.
REVCOVI не имеет противопоказаний, но его нужно применять с осторожностью при низких тромбоцитах — и прекратить применение при критически низких. Но тромбоциты прокапываются элементарно — в период введения препарата можно это сделать и дальше держать их уровень. И все будет в порядке.
Кроме того, REVCOVI — это же заместительная терапия, препарат недостающего фермента крови. И как только организм начнет его получать, соответственно, кровяные показатели станут выправляться.
Но препарат так и не попытались применить.
Его даже не попытались закупить. Его в итоге отменили просто для того, чтобы обосновать преступное бездействие должностных лиц разного уровня в Новосибирской области, от которых зависела закупка.
Просто не хотели тратить деньги, чтобы спасти пациентку. Сейчас все зависит от экспертизы. Мы не можем прогнозировать ее итог. Со слов следователя, ее будут делать не в Новосибирске.
В деле по статье о халатности [следователи] нашли виноватой сотрудницу областного минздрава — начальника отдела организации первичной медико-санитарной помощи взрослому населению. Но она вообще не имеет отношения к лекарственному обеспечению, к закупкам. У нее даже в должностной инструкции этого нет. Ну, то есть, видимо, так сделано, чтобы ее потом оправдали в суде. В то же время, насколько мне известно, незакупку препарата отстаивал, например, министр финансов и налоговой политики Новосибирской области, зампредседателя регионального правительства Виталий Голубенко.
Чиновники изображали бурную деятельность, делали вид, что пытаются что-то предпринять для выполнения решения суда. Но при этом, по нашей оценке, все было сделано исключительно чтобы прикрыть преступное бездействие.
У этого Голубенко даже в показаниях есть оговорка по Фрейду. Не в бровь, а в глаз, как говорится.
Он поясняет, зачитываю: «Для проверки обоснованности принятия решения о выделении средств в Министерство финансов и налоговой политики Новосибирской области была необходима дополнительная информация, разъясняющая отсутствие необходимости обеспечения пациента лекарственным препаратом, основанная на решении врачебной комиссии».
Только вдумайтесь! Они уже заведомо требуют дополнительную информацию (от врачей), что этот препарат не нужен. [Выходит] медицинской комиссией врачей НИИ ФКИ прикрывали управленческое решение не тратить бюджетные средства на Таню.
И в экспертизе по делу всему этому должна быть дана оценка.
Но самое поразительное здесь вот еще что.
Проверку по статье о неисполнении решения суда взяло на себя головное управление федеральной службы судебных приставов (ФССП). Они изучали, насколько в принципе было реально закупить препарат. Грубо говоря, если денег в бюджете нет, тогда и вопросов нет.
И что выяснилось в итоге? Профицит бюджета минздрава Новосибирской области и за 2023 год, и за 2024 год составлял по три с половиной миллиарда рублей. Профицит! Об этом также сообщает Павел Бельский, начальник отдела отраслевого планирования и бухгалтерского учета областного минздрава в протоколе допроса по уголовному делу о халатности.
Когда дознаватели ФССП стали в рамках проверки выяснять, где эти деньги, дело у приставов почему-то забрали в региональный следственный комитет.
Кто больше всего виноват в смерти Тани?
Мы считаем, что виноват регион, который принял решение не закупать лекарства, и врачи, исполнившие решение региона. НИИ ФКИ тут выглядит крайним. В конце февраля 2024 года я приезжал туда лично пообщаться с врачами. Врачей-иммунологов НИИ ФКИ это очень насторожило, возник целый кипиш — меня сначала вообще не хотели пускать, и никто не желал разговаривать. Просили нотариальную доверенность от Тани, в то время как Таня стояла рядом. Пришлось выписывать адвокатский ордер, тогда аргументы у сотрудников кончились.
И я разговаривал с врачами НИИ ФКИ на тему оказания медицинской помощи Тане. Они говорили: «Мы будем лечить ее так, как считаем необходимым».
Хорошо, отвечаю, а как насчет того, чтобы поднять уровень тромбоцитов? Они говорят: «Надо, чтобы он был эндогенный — то есть без вливаний».
А вот этого в инструкции как раз и нет. На мой взгляд, совершенно понятно, что люди просто искали, за что зацепиться, и не важно, что это никак не соотносится с медициной.
И все они подписались под смертным приговором Тане.
Через две недели после моего приезда, 13 марта 2024 года, врачи НИИ ФКИ, видимо, посчитали, что просто так от них не отстанут, решили подстраховаться. Был инициирован вопрос о предоставлении со стороны Минздрава РФ субвенций или дотаций для закупки препарата. Однако параллельно искали обоснование, чтобы препарат не закупать.
После того, как запрос о деньгах пошел на федеральный уровень, был проведен еще один телемедицинский консилиум, уже с участием новосибирских, московских, питерских центров — там было шесть лечебных учреждений.
И все вместе они уже решили, что препарат НЕ НУЖЕН.
Я не знаю, почему так вышло. У многих врачей-подписантов до этого была диаметрально противоположная позиция. Возможно, какое-то решение приняли на самом высоком уровне. Хотя для меня это странно, потому что в Новосибирске есть пациенты, получающие дорогостоящие препараты, в том числе такой же цены, как REVCOVI.
Виноваты ли в смерти Тани врачи больницы №11?
На эти вопросы тоже должна ответить экспертиза.
Тут сложно сказать — если бы Тане дали правильный антибиотик, выкарабкалась бы она или нет? Выводы только вероятностные. Когда она поступила в больницу, ее состояние уже было критическим. Говорят, «ну она же своими ногами шла». Но это ничего не значит. Как утверждают врачи, на фоне крайне высоких показателей С-реактивного белка, а следовательно, и бактериальной инфекции, у нее уже могла развиваться полиорганная недостаточность.
Судя по показателям, это бывает при сепсисе, когда инфекция быстро распространяется. Из-за того, что у нее, по сути, отказали печень, почки, ничего [из организма] не выводилось, интоксикация моментально усиливалась. Вода ушла в мозг — отсюда и отек. Независимые врачи, с которыми удалось пообщаться и показать медицинские документы, рисуют примерно такой сценарий.
Почему вообще произошел сепсис?
Во-первых, потому что ей не давали нужный ей REVCOVI, не лечили.
А во-вторых, вовремя не купировали рост бактериальной инфекции антибиотиком запаса «Меронем». Возможно, это уже было поздно делать, когда она лежала в 11-й больнице — у нее С-реактивный белок был выше 241 мг/л.
Как ее в НИИ ФКИ [накануне] вообще выписали с таким белком?
Может, какой-то врач и скажет, что 241 мг/л — это нормально. Но я сомневаюсь. Даже показатель 100 мг/л — это критически. Врачи говорят, что 241 мг/л — это очень серьезное состояние.
Но, как мы оцениваем, НИИ ФКИ ее выписали — просто умирать. Полагаю, что, скорее всего, они это понимали.
